Фигура, высеченная жестоким, но гениальным скульптором. Широкие плечи, узкие бедра. Длинные, сильные ноги в высоких сапогах. Даже сквозь плотную кожу мундира угадывались мышцы, твердые, как камень. Он был не просто сильным, как Итан. Сила Итана была силой земли, силой хлеба и работы. Сила этого человека была силой стали, силой отточенного клинка. Смертоносной.
И, как бы мой внутренний циник ни фыркал, он был красив. Той самой раздражающей, аристократической красотой, от которой у деревенских девиц подкашиваются колени, а у меня сводит зубы. Резкие черты лица, прямой нос, упрямый подбородок. И волосы цвета воронова крыла, все еще влажные от водяной пыли. Если бы не выражение лица, как у человека, которому сообщили, что ему до конца жизни предстоит питаться вареной капустой, его можно было бы поместить на обложку какого-нибудь героического эпоса.
А ведь ритуал «Инициации Силы» никто не отменял. Дневник наставницы был предельно ясен: чтобы управлять потоком Жизни в полную силу, я должна познать жизнь. Соединиться с мужчиной. «Сильным духом и телом, с чистым сердцем и простыми мыслями».
Дрейк, конечно, не подходил под описание «простые мысли». И насчет «чистого сердца» у меня были огроменные, размером с горный хребет, сомнения. Но вот «сильный духом и телом»… Тут не поспоришь. Он был словно выкован из самой сути силы.
Внутри меня что-то щелкнуло, и страх окончательно уступил место старому, верному, спасительному цинизму.
Что ж, Итан, дорогой. Приношу свои извинения, но кастинг на главную мужскую роль в пьесе «Спасение мира через один неловкий перепих» объявляется открытым заново. И, кажется, у меня появился новый, весьма перспективный кандидат. Слегка депрессивный, с явными проблемами управления гневом и склонностью к тоталитарному контролю, но с другой стороны — магически совместим и, судя по всему, будет рядом со мной 24/7. Удобно.
Задача усложнилась. Вместо того чтобы очаровать простого парня, мне предстояло соблазнить своего тюремщика. Человека, который ненавидит все, что я олицетворяю. Человека, который ведет меня на заклание, но при этом отчаянно нуждается в том, что могу дать только я.
О, да. Это будет в разы интереснее.
Игра не закончилась. Она только началась. И правила теперь устанавливаю не только я. Но я всегда была способной ученицей. И у меня было одно неоспоримое преимущество: он думал, что я его пленница. Он еще не понял, что с того момента, как он защелкнул эти браслеты, мы оба стали узниками. Просто моя тюрьма — это его близость. А его тюрьма — это его собственное, больное, жаждущее исцеления тело. И ключ от его камеры — у меня.
Часть 2: Сборы в дорогу и первая шпилька
Я вошла под спасительную сень своего дома, и за мной, словно невоспитанная тень, последовал один из «Ястребов» Дрейка. Тот самый, с рыжей бородой и аурой самодовольства, способной скиснуть молоко на расстоянии десяти шагов. Он остановился у входа, скрестив на могучей груди руки размером с окорока кабана, и принялся беззастенчиво разглядывать мое жилище. Его взгляд скользил по моим пучкам сушеных трав, по аккуратно сложенным шкурам, по скромному очагу, и я видела в его глазах презрительное любопытство. Так сытый домашний кот смотрит на мышиную нору.
— Миленько, — протянул он, и его голос был таким же основательным и лишенным изящества, как он сам. — Прямо как в сказках про лесных ведьм. Не хватает только котла с кипящим варевом из младенцев.
Я проигнорировала его, подойдя к своему спальному месту, где лежала аккуратно свернутая походная сумка. Мои руки слегка дрожали, но не от страха. От ярости. Это было мое убежище. Моя крепость. Единственное место во всем мире, где я чувствовала себя в безопасности. И теперь оно было осквернено присутствием этого… солдафона.
— Так это правда, что ли? — не унимался он, делая шаг внутрь. От него пахло сталью, потом и чем-то неуловимо металлическим, как кровь. — Что вы, ведьмы, силой своей землю питаете? Командор велел не спускать с тебя глаз. Боится, наверное, что ты тут корни пустишь и в дерево превратишься.
Я расстегнула пряжки на сумке, стараясь, чтобы мои движения были плавными и спокойными. Нельзя показывать им слабость. Нельзя показывать им гнев. Серая мышь. Помни, Илия, ты — серая, незаметная мышь.
— Не волнуйтесь, — проговорила я, не глядя на него. Мой голос звучал тихо и смиренно. — Моих сил едва хватает на то, чтобы лечебный отвар приготовить. Я не опасна.
Рыжий хмыкнул. Смешок получился неприятным, снисходительным.
— Это уж точно. Маленькая, тощая… На тебя чихнуть — ты и развалишься. Ума не приложу, зачем ты магистру понадобилась.