Все закончилось за три удара сердца.
А потом он повернулся ко мне.
Я лежала на мокрых камнях, дрожа от холода, боли и страха. Он подошел и, не говоря ни слова, опустился на одно колено. Его руки подхватили меня, легко поднимая с земли. Он прижал меня к себе, и я вцепилась в его кожаный мундир, как в единственную скалу в бушующем море. Моя тонкая рубашка была не преградой. Она была насмешкой. Я чувствовала каждый рельефный мускул его торса, его живота. Я чувствовала, как гулко и тяжело колотится его сердце о мои ребра. Я вдыхала его запах — озон, сталь и чистая, незамутненная ярость.
И только тогда он посмотрел вниз. На меня.
Его взгляд был как клеймо. Он скользнул по моему лицу, по мокрой шее, задержался на груди, где соски затвердели от холода и были прекрасно видны сквозь прозрачную ткань. Он прошелся по изгибу моей талии, по бедрам… Он пожирал меня глазами.
И я почувствовала это. Через нашу связь.
Сокрушительную, оглушающую волну чистого, животного желания. Это был не просто интерес. Не просто влечение. Это был голод. Голод мужчины, который слишком долго держал себя в узде. Голод зверя, который только что защитил свою самку и теперь хотел заявить на нее права. От этой волны у меня подогнулись колени, и если бы он меня не держал, я бы рухнула.
Секунда растянулась в вечность. Мир сузился до его темных, горящих глаз и ощущения его тела, прижатого к моему.
А потом до него дошло. Осознание того, что он делает. Как он на меня смотрит.
Паника и долг обрушились на него ледяным водопадом. Его лицо исказилось. Он отпустил меня, словно обжегся.
Я рухнула на колени на прибрежную гальку, не в силах устоять на ногах.
— Одевайся! — рявкнул он, и его голос был хриплым рыком раненого зверя.
Он резко повернулся ко мне спиной, уставившись на реку, словно там все еще прятался враг. Но я знала, что он видит не реку. Перед его глазами все еще стояла совсем другая картина.
— Тяжелая у меня работа, — пробормотал он себе под нос, но достаточно громко, чтобы я услышала. Его голос был напряжен до предела. — Мало того, что приходится нянчиться с ведьмой, так еще и отбивать ее у местной фауны. Где мой дополнительный паек за вредность?
Контроль не просто трещал по швам. Он разлетелся вдребезги, и осколки этого контроля сейчас больно ранили нас обоих. А он пытался склеить их сарказмом.
Я поднялась, дрожа, и потянулась за своим платьем.
Он проиграл.
И мы оба это знали.
Глава 11: Худшая охранная миссия в моей жизни
Дрейк
Я вел ее к реке, и каждый шаг был сделкой с дьяволом, которого я носил внутри себя. Официальная причина этого уединенного похода была безупречна, как лезвие моего меча: гигиена. После боя от нас всех несло так, что даже твари Хвори, вероятно, морщили свои несуществующие носы. Грязь и кровь привлекают хищников. Необходимо было смыть следы. Логично. Железно.
Неофициальная причина была в том, что после того, как я ощутил вкус ее силы, смешанной с моей, мысль о том, чтобы оставить ее без присмотра даже на пять минут, казалась верхом идиотизма. Я не доверял этой пустоши. Я не доверял ее потрясающей способности находить неприятности. И, если быть до конца честным, я больше всего не доверял самому себе.
Мы пришли в уединенную заводь. Идеальное, с тактической точки зрения, место: скрытое скалами, с одним входом. Идеальное, с точки зрения персональной пытки, место: тихое, интимное, где каждый звук отражается от камней и бьет прямо по нервам.
— Вот, — бросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Десять минут. Я буду здесь.
Я встал на берегу и повернулся к ней спиной. Это был последний рубеж обороны. Последний бастион моей чести и дисциплины. Жалкая, символическая преграда, которая, как я уже знал, была абсолютно бесполезной. Мои глаза могли смотреть на серый камень. Но моя душа, проклятая этим черным браслетом, была там, с ней.
Я услышал шелест ее платья. Звук был тихим, но в моей голове он прозвучал как обвал. Моя честь была выжженной крепостью, и этот звук был первым вражеским знаменем, поднятым над руинами.
Я стиснул зубы. Думай о другом, Дрейк. Тактика. Диспозиция. Маршрут. Тот факт, что Гаррус должен мне двадцать медяков.
Всплеск.
Мое воображение, этот вечный предатель, тут же нарисовало картину: ее тонкие щиколотки в ледяной воде. Я почувствовал через нашу магическую связь не ее ощущения, а ее эмоцию — смесь шока от холода и почти детского восторга от соприкосновения со стихией. Это было так чуждо мне, этому миру Порядка, что на мгновение я растерялся.