Но цена за этот покой была высока.
Когда он провалился в сон, я провалилась в его ад. Это не было похоже на то, как слушают чужой рассказ. Это было полное, насильственное погружение. Я не видела его снов, я их чувствовала. Я чувствовала пробирающий до костей холод, который не имел ничего общего с ночной прохладой. Я слышала звонкий, счастливый смех маленькой девочки, который обрывался так резко, что тишина после него звенела в ушах. Я пробовала на языке вкус пепла. И я ощущала его — бесконечное, одинокое, ледяное отчаяние человека, который потерял все.
Это было невыносимо. И моя магия, моя суть, взбунтовалась. Без моего приказа, повинуясь лишь инстинкту целителя, который видит рану, она потянулась к нему. Я послала по нашей связи крошечную, тонкую ниточку тепла. Не исцеление. Просто… утешение. Колыбельную для его демонов. И я почувствовала, как он откликнулся. Как напряжение в его теле спало, как ледяные тиски в его душе слегка разжались.
Он успокоился. А я осталась лежать, глядя в темноту, и чувствовала себя так, словно только что пробежала марафон. Интимность этого момента, эта запретная близость, пугала меня гораздо больше, чем все его мечи и ледяные взгляды. Я прикоснулась к тому, что он прятал ото всех. И теперь между нами было нечто большее, чем просто браслеты и приказ магистра.
Утром он был еще более молчалив и мрачен, чем обычно. Он избегал моего взгляда, но я чувствовала его смятение через нашу связь. Он знал, что я была там, в его кошмаре. И это делало его уязвимым, а значит — еще более опасным.
Но у меня были свои проблемы.
С каждой милей, приближающей нас к Эшмиру, мир тускнел. Воздух становился гуще, тяжелее. Он был пропитан не просто пылью, а магическим распадом. Я чувствовала, как моя внутренняя весна, моя магия Жизни, вынуждена постоянно бороться с этой всепроникающей «неправильностью». Это было похоже на то, как пытаешься поддерживать костер во время ледяного дождя. Мои силы таяли. Я слабела, и это было уже не просто неприятно. Это становилось опасно.
До моего двадцатилетия, до того самого дня, когда моя сила должна была достигнуть пика, оставалось всего ничего: сегодняшний день, ночь, и следующий день. Час «Х». Раньше я думала об этом как о моменте получения безграничной мощи. Теперь я понимала — это вопрос выживания. Если я не пройду Инициацию, если я не стабилизирую свой дар, то добравшись до Эшмира — эпицентра всей этой гнили — я рискую просто сгореть. Моя неуправляемая сила, столкнувшись с такой концентрацией смерти, может взорваться, как перегретый котел.
Мой таймер тикал не просто к обретению мощи. Он тикал к полному системному сбою.
Я больше не могла ждать. Не могла надеяться на удачу. Пора было прекращать эту игру в кошки-мышки и брать быка за рога. А бык, надо сказать, был знатный.
Я наблюдала за ним, пока он проверял снаряжение. В утреннем свете он выглядел до неприличия хорошо. Даже усталость и мрачность ему шли, придавая его резким чертам трагическую красоту. Он двигался с ленивой, хищной грацией, и каждый его жест был полон уверенности и силы. Под тонкой льняной рубахой перекатывались мышцы, и мой взгляд против воли задерживался на его широких плечах, на сильных руках, на том, как обтягивала ткань его узкие бедра.
Так, Илия, ты здесь мир спасаешь, а не слюни пускаешь на своего тюремщика. Но одно другому, как выяснилось, не мешало. Наоборот. Очень даже способствовало.
Вчерашний план «Соблазнить командора» был хорош. Но сегодня, после этой ночи, он стал единственно верным. Он был не просто удобным кандидатом. Он был единственным. Тот, кто выдержал слияние наших сил в бою. Тот, чью душу я держала в руках этой ночью. Тот, кто смотрел на меня так, будто хотел одновременно и убить, и затащить в ближайшие кусты. Идеальное сочетание.
Пора было играть ва-банк. Пора было вскрывать карты. Ну, или хотя бы часть из них.
Часть 2: Деловое предложение с двойным дном
Я выбрала момент после короткого привала, когда его люди были заняты рутиной — кто-то проверял оружие, кто-то делил остатки воды. Гаррус, как всегда, пытался вымучить у Малахия выигрыш в карты, и судя по кислому лицу рыжего, безуспешно. Дрейк отошел чуть в сторону, к лошадям, чтобы проверить подпругу у своего вороного жеребца — огромного, норовистого зверя, который подпускал к себе только хозяина. Идеально. Достаточно далеко, чтобы нас не услышали, но достаточно близко, чтобы мы оставались на виду.