Я стянул перчатки и бросил их на стол. Пальцы мелко дрожали. Это был первый признак.
Я торопливо расстегнул пряжки мундира, сбросил его на пол. Потом рубашку. И посмотрел на себя в тусклое, медное зеркало на стене.
Молодой еще. Тридцать пять лет. Лицо, которое женщины называли красивым, — теперь было бледным и осунувшимся. Тело, которым они восхищались, — было покрыто сетью старых шрамов. Это была цена моей работы. Но был один шрам, который отличался от всех.
Большой, рваный, на левой стороне груди. Подарок от самой первой твари Хвори с которой мне пришлось столкнуться. Подарок от того самого дня, когда мир для меня закончился. Шрам давно зажил. Но то, что он оставил после себя, — нет.
От самого его центра по моему торсу, рукам, шее расползалась едва заметная, но от этого не менее уродливая сеть тонких, как паутина, серых вен. Они не болели. Они просто были. Как клеймо. Как печать.
Серая Хворь. Она была во мне.
Предвестником приступа всегда был холод. Не обычный холод. Это был глубинный, костяной мороз, который шел не снаружи, а изнутри. Словно в мою душу влили ведро ледяной воды, а потом бросили туда горсть битого стекла. Он начинался где-то в районе шрама и медленно, мучительно расползался по всему телу.
Я стиснул зубы, вцепившись пальцами в край стола. Нет. Не сейчас. Черт тебя дери, только не сейчас.
Но Хворь не слушала приказов.
Холод усилился, превращаясь в агонию. Мне казалось, что моя кровь превращается в ледяные кристаллы. Я упал на колени, дыхание вырывалось изо рта белым облачком пара, хотя в комнате было тепло. Тело затрясло в неконтролируемой дрожи.
И вместе с холодом пришли воспоминания.
Солнечный день. Поляна, залитая светом. Запах полевых цветов и свежескошенной травы. Мне двадцать пять. Я только закончил Столичную Академию Боевых Магов. Отец смеется, подбрасывая в воздух мою младшую сестренку, Элару. Ее светлые волосы развеваются на ветру, и ее смех похож на звон серебряных колокольчиков. Мама расстилает на траве покрывало для пикника.
Я сижу в стороне, на старом пне, и вырезаю из куска дерева цветок. Полевую лилию. Подарок для Элары. Она подбегает ко мне, ее глаза сияют, как два василька.
— Уже готово, Дрейк?
— Почти, стрекоза. Нужно немного терпения.
Она смешно морщит нос и снова убегает к родителям. Я улыбаюсь ей вслед. Я счастлив. Абсолютно, безоговорочно счастлив.
А потом… потом все меняется. Небо, до этого ярко-голубое, вдруг становится серым. Не облачным, а именно серым, как пепел. Солнце гаснет. Птицы замолкают. Наступает абсолютная, неестественная тишина.
— Что это? — спрашивает мама, поднимая голову. Отец хмурится, встает на ноги, заслоняя их собой.
И я чувствую его. Холод. Тот самый холод. Он обрушивается на мир, как невидимая лавина. Я вижу, как на траве у моих ног появляется иней.
— Элара! — кричу я, но мой голос вязнет в этой звенящей тишине.
Я смотрю на свою семью. И вижу, как они… рассыпаются. Не криков. Не крови. Они просто осыпаются, как старые статуи. Превращаются в серый пепел, который подхватывает внезапно налетевший ледяной ветер.
За секунду. За одну-единственную, бесконечно длинную секунду, вся моя семья, весь мой мир превратился в горстку серого пепла. Хворь забрала у меня все. И оставила мне на память вот это. Этот лед в крови. В тот день я впервые встретился с тварью Хвори. И этот шрам как открытка на память. Злая ирония.
Я закричал. Беззвучно, сжимая челюсти до боли. Я лежал на холодном каменном полу, и мое тело билось в конвульсиях. Серые вены на моей груди потемнели, стали рельефными, пульсируя ледяной энергией. Я видел их даже на своих руках. Они расползались, как корни ядовитого растения, пытаясь поглотить меня целиком.
Я боролся. Я всегда боролся. Я цеплялся за свою магию, за свою дисциплину. Я выстраивал в своем сознании стены, пытаясь изолировать эту заразу, загнать ее обратно в клетку. Это была моя тайная, ежедневная война. Война, в которой я не мог победить. Мог лишь отвоевать еще один день. Еще один час.
Боль была невыносимой. Словно тысячи ледяных игл вонзались в каждую клетку моего тела. Но физическая боль была ничем по сравнению с той, что жила в моей душе. Вина. Я выжил. Почему? Почему я один выжил? Этот вопрос преследовал меня десять лет.
Я не знал, сколько это продолжалось. Минуты? Часы? Вечность?
Постепенно, очень медленно, приступ начал отступать. Дрожь утихла. Лед внутри меня начал таять, оставляя после себя гулкую, звенящую пустоту. Я лежал на полу, мокрый от пота, обессиленный, разбитый.