Они остались вдвоём во дворе, где ветер носил вокруг себя запах мазута и мокрой бумаги.
— Рыбаков, — повторил Алексей. — Значит, играют серьёзно.
Анна кивнула. Лицо этого человека всплыло перед глазами так резко, что она почти почувствовала запах его парфюма — невинно-цитрусового, оттого особенно лживого.
— Он был там, — сказала она. — В самом начале. Когда меня знали ещё только по тезисам и отзыву научрука. Он приходил на беседы и говорил, что таким, как я, важно «не ошибиться в окружении». Что талантливой женщине нужны «правильные визитки» рядом. Тогда я ничего не поняла. А потом… — она пожала плечами. — Потом стало не до визиток.
— Значит, круг замкнулся, — подытожил Алексей. — И он снова здесь.
Анна ощутила странное спокойствие — не оттого, что опасность миновала (наоборот, она обрела лицо), а потому что у страха появился контур. Страшнее всего — тени без формы.
— Что дальше? — спросила она.
— Теперь — мы идём к Елене Викторовне. А завтра — к Рыбакову.
— Он не принимает «завтра» без звонка.
— А у меня есть то, что он любит больше расписаний, — Алексей усмехнулся. — Поводы.
Елена Викторовна, заместитель директора по административным вопросам, приняла их в кабинете с окнами на внутренний сад. В этом саду круглый год ничего не росло, но табличка «газон» неизменно стояла по центру. Елена Викторовна была женщиной с безупречным пучком и руками, которые показывали больше, чем слова: они то сглаживали воздух, то отталкивали, то стискивали невидимые предметы.
— Коллеги, — сказала она, когда они представились. — В чём дело?
Анна положила на стол распечатки кадров: библиотека, коридор, её подъезд. Елена Викторовна быстро перелистала снимки и положила ладонь на последнюю фотографию лицом вниз.
— Это несерьёзно, — произнесла она. — Вокруг много людей. А вы видите угрозу в каждом объективе.
— Мы видим нарушение регламентов, — спокойно ответил Алексей. — Вы санкционировали выдачу копий с камер стороннему консультанту?
Она на секунду потеряла ритм.
— У нас заключён договор на обеспечение безопасности, — ровным голосом произнесла она. — Консультант имеет доступ к материалам в рамках соглашения. Всё корректно.
— Корректно — значит документально, — Анна не отводила взгляда. — Покажите, где согласован доступ к записям с персональными данными сотрудников и посетителей. И почему эти записи оказываются на анонимных почтовых адресах с «предостережениями».
Слово «предостережения» как будто схлопнуло в кабинете воздух. Елена Викторовна приподняла бровь — едва заметно.
— Если вам приходит странная корреспонденция, обратитесь в полицию, — сказала она. — Университет здесь ни при чём.
— Университет здесь при чём, — спокойно ответил Алексей, — если его административные сотрудники передают медиа третьим лицам с нарушением процедуры. Мы не идём в полицию, потому что рассчитываем на профессиональность. Пока.
Она молчала. В молчании слышались механизмы выбора: признать и закрыть, отрицать и давить, тянуть время. Наконец, Елена Викторовна чуть склонила голову, как будто кивнула самой себе:
— Я перепроверю документы. Если имело место превышение полномочий, будут приняты меры.
— Спасибо, — сказал Алексей. — Мы зайдём завтра.
Они вышли. На лестнице Анна прикоснулась к перилам — холодным, гладким — и вдруг улыбнулась впервые за многие дни. Пускай улыбка вышла короткой.
— Ты говорил про «поводы», — напомнила она, когда они оказались во дворе.
— Да, — кивнул он. — Рыбаков любит работать с теми, кто боится скандала. Он научился чувствовать слабые места. Мы покажем, что их меньше, чем он думает. И что шум иногда выгоднее тишины.
— Ты хочешь его спровоцировать?
— Я хочу поставить его перед выбором. Или он прекращает свои «заботы» и исчезает, или… — Алексей пожал плечами. — Или свет. Прожекторы на сцене. Он их не любит, хотя всю жизнь делает вид, что ими управляет.
Анна посмотрела на тёмные окна административного корпуса. Там, за остеклённой тишиной, жили люди, привыкшие говорить «для вашего же блага». Она вдруг с ясностью поняла: всё, что с ней происходит, — не про романтизированное «прошлое возвращается», а про власть и контроль. Про то, кому принадлежит право решать, с кем ей встречаться, что ей говорить и как ей молчать.
— Завтра, — сказала она. — Значит, завтра.
Ночью она снова услышала тишину, но на этот раз в ней не было дыхания чужого. Был только её собственный, ровный вдох. Она поставила на тумбочку блокнот и написала всего три слова: «Рыбаков. Причины. Свет». Положила рядом свой телефон — не как якорь, как инструмент. И уснула — впервые без металлического привкуса на языке.