На кафедре её остановила Надежда Сергеевна — секретарь, женщина с вечной помадой цвета вишни и голосом, в котором в равных долях смешались забота и допрос.
— Анна Викторовна, — протянула она, — у вас на столе открытка. И… гм… цветы.
— Цветы? — Анна машинально подняла бровь.
— Лилии. Белые. Очень красивые. — И, наклонившись, добавила шёпотом: — От поклонника, должно быть.
Анна почувствовала, как внутри вспыхнул и тут же погас короткий огонёк раздражения. Она не любила знаки, которые невозможно интерпретировать однозначно. Цветы — это вторжение. Неопасное, но навязчивое. Она вошла в комнату и увидела высокий стеклянный цилиндр, полный воды и стеблей. Лилии действительно были хороши: почти холодные на вид, идеальные, как гипсовая ваза, — и оттого словно безжизненные. На карточке — всего два слова: «Прости. А.»
Она стояла с этой картонкой в руке, и кожа на внутренней стороне ладоней вдруг запомнила его тепло, когда-то такое знакомое. «Прости» — слово, которое всегда приходит поздно. Слишком короткое, чтобы вместить всё, что должно было быть сказано. Слишком лёгкое, чтобы перевесить то, что было сделано.
— От кого? — Надежда Сергеевна появилась в дверях, будто не уходила вовсе.
— От коллег, — ровно сказала Анна, не отрывая взгляд от карточки. — Возможно, за прошлую конференцию.
— А, ну да, — оживилась секретарь. — Все восхищались вашим докладом. И журналисты спрашивали. Я подумала… — Она запнулась, поймала на себе взгляд Анны и тут же ретировалась. — Простите. Я потом.
Дальше — лекция. Зал наполнен шорохом тетрадей и ритмом клавиш; голоса студентов — живые, тёплые, юные — заставляли её тон настраиваться на точность. Она говорила о памяти — не как о складе фактов, а как о механизме, который достраивает, выдумывает, защищает. О том, как травматические события прорастают в сознание, меняя форму мира, как первозданная гладь поверхности скрывает воронку под льдом. Слова ложились ровно, мысли обтекали острые углы личного — Анна давно научилась держать научный пояс между собой и тем, что больно. На примерах исследований объясняла, как работает избегающее поведение, как бессознательное возвращает забытое. На фразе «от past не избавляются насильно — его интегрируют» она неожиданно поймала собственный взгляд на последнем ряду и на секунду будто увидела там его. Сердце подало знак — резкий, неприятный, почти физически ощутимый. Она моргнула — и там, конечно, сидел просто студент, высокий, светловолосый, заинтересованный. Случайный силуэт — и ничего больше.
После пары она закрылась в кабинете и, пока компьютер гудел, успела дважды набрать его номер — тот самый, который много лет хранится в телефоне без названия, просто десять цифр, как зашифрованная мантра — и дважды стереть. Потом пришло письмо. Без темы. От незнакомого адреса. Внутри — одна строка: «Я не знал, как иначе». И вложение — фотография. Анна щёлкнула, и экран прорезал тот самый свет далёкого лета: они вдвоём на берегу, у неё растрёпанные волосы и слишком открытая улыбка, у него — рукав рубашки закатан выше локтя и взгляд в сторону, будто он смеётся над чем-то, что прозвучало секунду назад. В правом нижнем углу — дата, выцветшая, как метка на старой плёнке.
Анна откинулась на спинку стула. Вкус металла снова заполнил рот. Она хотела удалить письмо, но рука застыла на мыши. Мы никогда не удаляем то, что действительно хотим забыть, — мы прячем это в новые папки, так глубоко, чтобы случайно не наткнуться, и всё равно наталкиваемся.
День продолжился механически: пары, консультации, подписи. Несколько раз ловила себя на том, что прислушивается к коридорным шагам: не его ли? Вечером, когда в университете стало пусто и охранник внизу брякал ключами так громко, будто хотел напугать тишину, Анна наконец собралась уходить. Лилии всё ещё стояли на столе, распуская почти хищный аромат — слегка сладковатый, густой, чуть одуряющий. Она наклонилась, взяла карточку, перевернула — на обратной стороне едва заметно было выдавлено шариковой ручкой: «Позвони. Или просто скажи, что это конец. — А.»
Она выключила свет и ушла.
На улице моросило. Асфальт, как серое стекло, отражал фонари. Возле остановки тянулись две параллельные линии — фары уходящих машин, словно процарапанные ногтем. Анна шла быстро, почти не замечая людей. Внутри зрело решение: не отвечать. Не открывать. Обрубить. Усыпить собаку, которая однажды укусила до крови.
Но возле поворота, у маленького сквера, она остановилась. На скамейке сидела пара подростков, прятала ладони в рукава и целовалась осторожно, как будто училась дышать. Анна отвернулась, но сердце отозвалось неожиданным теплом. Жизнь, как ни странно, продолжала происходить — несмотря на все карманы с прошлым, которые мы носим при себе. Она достала телефон и, не позволяя себе подумать, набрала короткое сообщение: «Не приходи ко мне. И не присылай цветы». Над отправленной фразой повисло пустое облачко ожидания. Ответ пришёл через минуту: «Хорошо. Но можно я скажу? Один раз. Там, где тебе удобно».
Она долго смотрела на экран. «Один раз», — красиво сказано. Как будто можно уложить в одно «раз» всё то, что не укладывается в годы.