Она написала: «Завтра. В пять. Библиотека. Пятый столик у окна». И тут же пожалела, но было поздно. Сообщение ушло, и вместе с ним — тонкий кусочек её контроля.
Глава IV
Утро следующего дня оказалось ещё суше и холоднее. Небо словно вымыли и забыли вернуть ему цвет. Она выбрала другое платье — светлое, строже отошедшее от фигуры; волосы собрала так, чтобы ни одна прядь не падала на глаза. В библиотеке было тихо — настоящая тишина, библиотечная, — в которой каждый шорох становится значимым. Пятый столик у окна наполовину погружался в сероватый свет, и стекло, зимне-холодное, передавало через ладонь спокойствие.
Он пришёл без опоздания. На нём было тёмное пальто, под ним — то ли свитер, то ли тонкий джемпер; он выглядел, как всегда, немного небрежно, но в этой небрежности было что-то сформировавшееся, зрелое. Он сел напротив, не делая попыток приблизиться, не пытаясь поймать её взгляд. И Анна, неожиданно для себя, почувствовала уважение к этой дистанции.
— Спасибо, что пришла, — сказал он негромко.
— Я не пришла, — отрезала она. — Я позволила тебе один разговор.
Он кивнул. Некоторое время молчал. И она уловила, что он действительно подбирает слова — не играет, не прячется за лёгкими фразами, а ищет тон, который не разрушит хрупкую поверхность стола между ними.
— Тогда — главное, — сказал он. — Я знаю, что виноват. Не в одном проступке, а в том, как это всё сложилось. Я был… — он искал выражение, — молодым и самоуверенным. Мне казалось, что за последствия всегда заплатит кто-то другой. Это неправда.
Анна хотела усмехнуться, но не смогла. Иногда простые признания — самые невыносимые.
— Ты не за это меня потерял, — произнесла она тихо. — Не за самоуверенность. За ложь.
— Да, — он едва заметно кивнул. — За ложь. И за страх.
— Иногда это одно и то же.
Он посмотрел в окно. Его профиль, острый, как набросок углём, на секунду показался ей прежним — таким, каким она запомнила его в тот день, когда всё оборвалось. Потом он повернулся.
— Я не прошу вернуться. Не прошу прощения. Это… — он замялся, — это твоя территория. Я пришёл сказать, что тогда… я не сказал тебе важного.
— Не надо, — резко сказала она. Слишком знакомый холод поднялся откуда-то из живота. — Я не хочу слушать.
— Но это касается не только меня, — мягко добавил он. — И не только тебя.
Она смотрела на него, не понимая.
— Что?
— Тогда, — он произнёс дату, и воздух между ними сжался, — когда ты ушла. На следующий день. Я хотел прийти, но мне… мне позвонили. Сказали, что если я ещё раз появлюсь рядом с тобой, у тебя будут неприятности. Серьёзные.
Анна слабо усмехнулась:
— Кто? Твои друзья?
— Не мои. Твои. — Он выдержал паузу. — Точнее, те, кто очень не хотел, чтобы ты со мной была.
Она хотела отмахнуться, но слова застряли. В памяти, как зажигалка, щёлкнул давний образ — женщина в тёмном пальто, слишком внимательный взгляд, слишком вежливые фразы. «Подумайте о вашей репутации, Анна Викторовна». Она тогда не придала этому значения — была слишком занята собственной болью, своим решением уходить до конца. И всё же сейчас, в библиотечной тишине, пазл неожиданно сдвинулся.
— Ты хочешь сказать, что меня… защищали? — Слово прозвучало с насмешкой.
— Сдерживали, — осторожно поправил он. — И мне пригрозили. Сказали, что если я не исчезну, тебе закроют программу, отзовут рекомендацию, пустят слухи.
— Слухи ходят и без повода.
— Да. Но эти — шли бы оттуда, откуда ты не ожидала.
Анна смотрела на его руки, лежащие на столе. Костяшки пальцев были чуть побелевшими — он держал себя, но напряжение выдавалось мелочами. Она попробовала представить ту ситуацию: звонок, голос, возможно — мужской, ровный, спокойный, предлагающий «не рушить прекрасное будущее талантливой девушки». Как странно устроен мир: забота и угрозы тоже умеют ходить, взявшись за руки.