А потом… Увидел СВОЮ… И снесло.
Башку. На хрен. В утиль.
Сиськи, живот, бедра, лобок – все это сканировал не раз. И даже не два. Но упаковка, как оказалось, способна сыграть злополучную роль.
Черное кружево – изуверская вязь. Мать вашу, одуряющая паутина сексуальности. Я влетел, сука, по-крупному. По полной залип.
СВОЯ еще сидела так эффектно – глаза прикрыты, голова откинута, шея выгнута, грудь выпячена, руки заведены назад, живот напряжен, бедра развернуты, ноги вытянуты – что все ее впечатляющие эффекты стали спецэффектами.
Взяло в оборот, будто градусами реактивного топлива.
Застрял в дверном проеме на попытках вернуть себе трезвость. Но чем дольше я там стоял, тем сильнее пьянел. Все тело вибрировало. Жестко. Словно по артериям, венам и капиллярам вместо крови гнало ток.
Двинулся. Намеренно. Привлекая к контролю все внутренние ресурсы.
А привлек внимание Милки.
Она вздрогнула, распахнула глаза и, дернув голову в естественное положение, впилась в меня взглядом.
Под прицелом? Со СВОЕЙ мое сердце вскрывалось сквозняком.
Чистое смущение, откровенная податливость, безграничная мягкость и пылкая готовность – вот он, код допуска. Ключ от всех замков.
Ринулся вперед, едва поймал на высоких частотах рваный вздох жены.
Промчался, словно сквозь огонь, не понимая даже, что полыхало, один хер, внутри меня, и никуда от этого пламени не деться, пока до разрядки не дойдем.
– Милка… – хрипнул с натяжкой, накрывая ладонями хрупкие плечи.
Еще пару месяцев назад не мог догнать, как ее называть. А сейчас столько притязательных слов накопилось.
И все, сука, в горле встали.
Потому что…
Моя. Молочная. Чернова.
– Красивая, – вот прям так и обратился. И после паузы для ясности обуглил с нажимом: – Ты, пиздец, красивая. Я в отлете.
Ломанулся руками по телу. Нет, блядь, врезался всеми рецепторами. Импульсы сбились и шатко заходили по организму, выдавая исключительно стихийные реакции.
Но я, один хер, не мог сбавить ход.
Наблюдая, как алеют щеки СВОЕЙ, как сгущается ее взгляд, как ускоряется и перебивается судорожными рывками дыхание, жег кружево ладонями. Мать твою, такое тонкое, что не было надобности снимать.
Все просматривалось. Все чувствовалось.
И губами сосок не менее удачно захватывался. Через скребущую сетку с напором втянул в рот, и СВОЯ задышала с таким надрывом, что меня захлестнуло.
– Русик… Рус…
Продолжая ласкать языком, собрал ладонью у основания. Загребал и мял не столько ради себя, сколько ради нее. Хотел, чтобы СВОЯ от удовольствия вздрагивала, выгибалась, стонала.
В тот момент кайфовал именно от ее реакций.
Милка цеплялась за меня ногтями. Я за нее – пальцами. Теряя контроль, оставлял следы не только на чувствительной плоти сисек, но и на ее боках, бедрах, ягодицах.
Когда слишком сильно затряслась, переключился губами на шею. Грудь не отпускал – мял и выкручивал. Второй рукой нырнул в волосы. Спутывая их, одичало зализывал. И, сука, кусал – так, мать вашу, голодно было. Присасывался, попутно впечатывая с такой силой, что заскрипела рама балкона. Пока добрался до рта Милки, вся она не только в моей слюне была, но и в розоватых кровоподтеках.
– Ха-а… Ха-а… – так дышала, прежде чем накрыл.
Сцепились, и затянуло. В вакуум. Непонятно, кто активнее. Образовалась какая-то буферная предгрозовая зона. С раскатами, порывами и повышенной влажностью. Сука, крайне интимной и чертовски охуенной влажностью.
Вкус СВОЕЙ – отдельная тема. Не врал про сладость. Но и на том не все. Он, на хрен, был таким концентрированным и мощным, что вызывал не только лютый торч, но и глубинную зависимость. В том суть, что усиливался этот вкус и выражался ярче на этапе смешивания с моим. Бешеная гремучка. Готов был пускать ее по своим и ее венам вечность.
Ну и губы, язык… Сука, да даже небо… Тактильно все ощущалось особенным.
И двигалась Милка именно так, как я научил. Теперь это с ней на всю жизнь.
Моя же. Моя.
Спустившись обратно к груди, дернул все-таки кружево вниз. Не снимал, но сиськи вынул. К одной присосался. Затем ко второй. СВОЮ придерживал уже в обхват спины. И все равно казалось, что вывалим стекло, о которое она, инстинктивно отшатываясь, билась то плечами, то головой.
– Русик… – пискнула на выдохе, когда коснулся кружева между ног.
Лоскут был пиздец каким мокрым.
Удерживая Милку, невзирая на череду коротких, но оглушительно громких стонов, начал с собственным глухим порыкиванием натирать им ее плоть.