«Красные» первыми пошли.
– Чернова Людмила Сергеевна!
В этом плане с ней не мерялся. Когда мою подрихтованную под женский род фамилию в склейке с ее именем жахнули, пусть не шкерился, как батя, но определенно гордился.
Что нам марш? Проходка за дипломом и вкладышем не была бы такой впечатляющей без орущей из чинной толпы тещи.
– Людка! Лю-да! Мама с тобой! – горланила Лариса Аркадьевна, пока Милка поднималась на сцену. – Это моя! Моя! – всем показывала и била себя в грудь.
За моей защемило, потому как… Сам бы хотел так же уверенно заявлять.
– Ах! Красава! Молодца! – выдавала теща дальше. С хриплым смехом еще и руками размахивала. – Видели? Видели? Какую я дочь вырастила!!! Офицер! Профессионал! Умница, Людка! Ум-ни-ца!!!
После свадьбы и выписки из роддома всех кого могли, уже травмировали. Даже генерал-майор и тот только усмехнулся. Батя аплодировал, а мама подкидывала на радостях Севу.
Когда пришла моя очередь, теща со своим сиплым смехом, естественно, тоже прилично пошумела. Настолько прилично, чтобы даже соседские собаки прознали, что я женат. Прознали и раздали дальше. Экспрессия. Все дела. Я на миг про смуту забыл.
Когда снова в строй встал, яснее дошло.
Ну короче… Конец.
Под ребрами снова запылало.
На переходе из актового зала в фуршетный приняли поздравления от родни, забрали у матери Севу. Я нес. Милка, как обычно, что-то поправляла. На нем. Потом на мне.
Тормознули перед списками с распределением. Ее имя было рядом с моим – строчкой ниже. Но я, блядь, боялся туда смотреть.
Застыл, как на минном поле.
Если была здесь после меня… Если изменила… Если предала… Должен буду самовыпилиться.
Собирался с силами так долго, что толпу сдуло.
Втроем остались, когда глянул.
Чернова Людмила Сергеевна – академия МВД, кафедра уголовного права и процесса, преподавательская деятельность.
Броня, которую таскал неизменно как панцирь, сместилась, чтобы стать шире. Я на хрипе вернул обратно, аж дыхание выбило.
Не зря.
Стоило взглянуть на СВОЮ, получил корректировку:
– Я не стала ничего менять сейчас, чтобы не подставлять тебя. Но позже, когда придет время выходить из декрета, я запрошу место в отделе.
Разбился и вспыхнул за гребаные секунды.
– Это че, жалость? На хрен такие подачки?!
– Прекрати, – шикнула Милка. – Не здесь.
И с форсом ушла в зал.
Стиснув зубы, глянул на Севу. Тот, вестимо, ничего толкового пока подсказать не мог. Гукнув на своем, замахал матери в спину.
Что значит «…придет время, запрошу место…»? Куда это, мать вашу? В какие, сука, ворота? Ей похер? На все? Теперь мы до окончания декрета вместе? Или как? Что, блядь, дальше?!
Я кипел, аж пуговицы на кителе тянуло, но выбора не было.
Потащился следом.
Вошел в чертово помещение злой как черт, одним своим видом расталкивая толпу. «Добрыня» сглаживал проходку, потому как, несмотря на грозную тряску кулаками, пока еще выглядел достаточно мило.
Замерев у стола, с агрессивным видом следил, чтобы долбаный улыбальщик Косыгин держал свое уебалище подальше от моей пока еще жены.
Тут и отец… Решил эффектно закрыть торжество.
– И в завершение, – сделав паузу, важно покряхтел. – Чтобы поставить красивую точку… Приглашаю на вальс семью Черновых. Первую семью курса, – ударил так, словно год назад не он про опороченную честь орал. – Покажите пример! – приказал с легкой руки и дал отмашку оркестру.
Тот самый, мать вашу. Амурские волны.
Мы с Милкой друг на друга смотреть не могли, а батя со своими «точками». Сука, будто специально паяльником по месиву пронеся.
Что, если это и правда финал?
Отдав сына теще, взял СВОЮ в оборот так крепко… Ну да, шандарахнуло. Раскатами. С повторами. Но я прижал, насколько мог. И похер на этот китель. Я его своими ладонями чуть не сжег.
Год назад, на свадьбе, еще мог прикидываться. Перед собой в том числе. Сегодня дыхание срывалось. Она чувствовала. По ее виску палил. Отзывалась еще более рваными ожогами – по моему подбородку, шее.
«Моя. Не отпущу!» – трубил мысленно.
И жесткими прикосновениями об этом же кричал.
Милка понимала. Из-за этого дрожала. Едва губами мазнул по лбу, звук какой-то выдала. Он утонул. И даже не в вальсе. Прорвав мембраны, внутрь меня ушел.
Батя акцентировал на чести. Я лицо держал. Но смотрел на СВОЮ – так зверски, так ласково, что в воздухе невольно гремели те самые немецкие страсти. Если пока еще жене кожу не опалил, то себе слизистую – стопудово. Когда в такой контакт задействовались третьи лица, получалось порно. Но, блядь… Перекрыть этот поток был неспособен.
– Подними глаза, – рубанул с гребаной нуждой.
Милка царапнула мой китель ногтями, смяла его пальцами... Облизала, мать вашу, губы.
И еле слышно выдохнула:
– Сейчас… не могу…
Я по-бычьи втянул воздух, недовольно двинул челюстями и, пользуясь ударными в вальсе, надавливая зазнобе на поясницу, резко дернул на себя.
Она задохнулась, выгнулась, вскинулась и вжарила своими безбрежными синими. До нутра.
– Ты любишь?.. Меня? – рванул жесткими, рваными и охуеть какими неожиданными нотами.
На простреле в сердце стопорнулся и окостенел.
СВОЯ тоже, расширяя свои безбрежные, синие…