– Вов! Да если бы мы его в казарму пустили, он бы еще на первом курсе женился! – засмеялась мать добродушно.
Михаил с Алексеем тоже хохотнули.
Одному мне, походу, с настроением не подвезло.
– Ты на что это, Светлана, намекаешь? – ошкерился батя, совсем уж багровея. – Что у нас в казармах дисциплины нет?!
– Есть, конечно. Но ты же сам понимаешь, что есть бойцы, которые дорогу проложат даже в женский корпус.
– Слышать об этом не хочу! – рявкнул, закрывая дебильную тему.
В учебном центре спал по команде, вставал по окрику. Подъем – и сразу в расход. Сказал бы, что к вечеру дохлый был, если бы просыпался в лучшем состоянии. Выживал за счет вшитой на подкорке привычки терпеть.
Батя знал, что я не сломаюсь. Вариантов просто не было.
Жилы в проволоку превратились. Мышцы – в камень. На эмоции ресурса не хватало.
Когда получил отмашку «Допущен», ничего не почувствовал.
Ни радости. Ни гордости. Ни облегчения.
Вернулся в город. Заселился в бабкину квартиру. Примкнул к оперативной группе с грифом «Легион». Дали форму, автомат. Пару дней инструктажа – и первый выезд. Для обкатки в тыловом прикрытии. Но когда отряд раскатывает банду чернухи, даже сидя в «Газели», не расслабишься.
Сегодня стояла задача накрыть схрон наркоты. Работали по классике – в три эшелона. Группа захвата – внутри, блокировка – снаружи, тыловое прикрытие – на подстраховке.
Кроме меня в «Газели» сидели еще четверо. Три на опыте, четвертый, как и я, с недавним допуском. Все спокойные, собранные, внимательные. Каждый держал свой сектор.
Я смотрел через боковое стекло, фиксируя движения у черного выхода здания.
Рация периодически трещала короткими командами, но в машине почти на постоянке висела тишина. Разговоров минимум, строго по делу.
Наблюдаем. Ждем.
– Две минуты до начала, – сообщил командир, сухо разбивая помехи в связи.
Я сжал цевье автомата и слегка сместился в кресле. Мышцы раздулись и застыли в таком напряжении, что бронежилет в моменте показался тесным. Капли пота заскользили по спине. До предела заострилось зрение. Просто моргать казалось стремом, будто непредвиденная и опасная херь может развернуться за доли секунды. Но я понимал, что должен, чтобы не уйти в тоннель.
– Первый эшелон, заходим, – раздалось в рации.
Практически в ту же секунду в сторону здания метнулась группа вооруженных спецов. Прогремев ботинками по бетону, без лишней суеты развернули тактический штурм.
С нашей позиции центральный вход не просматривался, но через динамики рации все было более чем понятно.
– Лево. Вперед. Чисто. Дверь. Заход.
Прорвались резко, без задержек. Все по смехе.
Шорох. Глухой стук. Звон стекла.
– Первая цель! Контроль, – треснула рация. Тут же прогремел выстрел. – Минус один. Чисто. Движение.
Шаги. Шум. Звуки дыхания.
– Право! Двойка! Контакт!
Вскрик. Короткая очередь автомата.
– Минус. Дальше.
Я сглотнул, медленно вдохнул через нос и поправил хват на автомате.
Снаружи по-прежнему было спокойно. Давая глазам передышку, я перевел взгляд на дворовую зону, скользнул по ряду припаркованных машин и снова сфокусировался на двери.
– Блокировка, внимание. Возможен выход через чердак.
В ближайшей точке контроля щелкнул переключатель предохранителя, и боец, сместившись, двинулся вдоль стены к возможному месту спуска.
Я сместился. Взял обзор шире.
Тело прошила дрожь, но я собрался и быстро заглушил эту хрень.
– Движение на крыше! – ожила рация. – Контакт!
По шиферу пронесся скрежет, и фигура сорвалась вниз. Боец второго эшелона встретил ее жестко – заломал, уложил мордой в бетон, зафиксировал. Но едва он отступил, спустилось еще двое.
У одного в руках блеснул ствол.
– Пистолет! – рванул голос в рации.
Короткая пауза – доли секунды на реакцию.
– Стоять! – прокричал наш боец. – Оружие на пол!
Но урод уже поднимал руку… Я так и не понял, кто выстрелил первым. Упали оба. Сразу после этого с крыши слетело еще несколько человек.
Рация зачастила командами:
– Блокировка, к северной стене! Прикрытие, подключиться!
Это стало последним, что я услышал, прежде чем наша группа начала действовать.
Старший дернул дверь и выскочил на улицу. Я сорвался следом. Рация трещала практически без остановок, но слова, честно признаться, уже не воспринимались.