Обороты все выше. Жилы от напряжения трещали.
Жестко подавлял бунт. Но я не сдавалась.
– Не закрою!
– В дом! На хрен! Зашла, сука, в дом!
И механизм сработал. Бомба сдетонировала, не дождавшись его «послезавтра». Потому что больше я топтать себя позволить не могла. Ни ему. Ни себе.
Не истерила. Не билась в обидах. Просто встала с колен.
Взорвалась, но ударила по холодному. Ударила по лицу. С четким намерением остановить.
Он остановился. Окаменел.
А в глаза… кромешный ад вальнул. Если бы не это пламя, я бы решила, что у него застыло сердце.
Он не дышал. Не моргал. Не двигался. Не жил.
Как человек не жил.
И эта тишина была самой грозной его частью. Не поражением. Военной выдержкой в момент осознания пройденной точки невозврата.
– Не смей так со мной разговаривать, – последнее, что я сказала мужу.
И покинула веранду. А за ней – и сам двор Черновых.
Внутри, по цепной, продолжали детонировать более мелкие, прикопанные давным-давно мины. Все, что я годами тащила – взорвалось, разметав мне нутро.
Но я не плакала.
Слишком больно было.
Да, как оказалось, есть такой диапазон боли, при которой обычные человеческие механизмы клинит.
Дрожала, аж гудела. И на том все.
Шла вдоль трассы в темноте. Ни фонарей, ни ориентиров, ни даже проезжающих мимо машин – ничего не было. Но я знала, что доберусь до сына, какие бы дороги мне ни довелось преодолеть.
Даже если понадобится идти всю ночь. Даже если придется стереть ноги в кровь. Даже если каждое движение станет пыткой.
Глава 63. Ту самую, одну на свете
Первое. Она устроила разгон.
Второе. Она ударила.
Третье. Она ушла.
Разнесла по всем фронтам. И перед кем? Не бабки под подъездом свидетелями стали. Свои. Весь состав.
Это, блядь, лютый пиздец.
И дело не в гордости. Не в понтах. Не в самолюбии.
Это, мать вашу, поражение в основание. В гребаную суть меня.
Милка не просто авторитет мой шатнула. Она ослабила всю конструкцию.
Когда только выбила стакан и подняла крик, я, ясен пень, вместе со всеми охренел. Но на инстинкте оперативно сориентировался. Без промедлений по заученному протоколу пошел, когда давить бунт полагалось силой.
Меня же по жизни хер подкосишь. Что бы ни происходило, с холодной башкой не сходил с заданной траектории. И минимально не выбивался. За ребрами будто дополнительная подложка имелась – вмонтированный бронежилет. От себя же. Личный щит. Даже в самых жестких операциях – сука, с врагом впритык – не вылетал.
Но тут, блядь… Если начистоту, хуярило эмоциями с первых секунд.
На столкновении с непрописанным сценарием систему нещадно засбоило. Оно и неудивительно. Я, мать вашу, почувствовал себя зеленым-зеленым. Салагой, который не то что с врагом, даже с собственной женой справиться неспособен. Все посыпалось. Пошла по пизде не только внешняя, но и внутренняя вертикаль.
Умом догонял, что передо мной не какая-то там истеричка. Что на все есть причины. Что рвет Милку, потому что довели до предела.
Но по уставу и неписанному кодексу чести должен был сохранить высоту. Сохранять, пока не разбросало по периметру мозги. Это, блядь, вшито на подкорке. Вот и наехал на СВОЮ – сквозь собственные ярость, стыд и страх – как чертов танк.
Только бы остановить. Только бы удержать контроль.
Но Милка не подчинялась. Сука. Ни в какую.
А когда я повысил градус, влупила мне по лицу.
С таким я, мать вашу, не то что не сталкивался… Ебаный, на хуй… У меня даже в оперативной матрице похожих пунктов не содержалось. Ни в бою, ни при штурме, ни уж тем более на гражданке по роже меня не били. А тут – баба. Пусть и СВОЯ. При всех.
Она не ударила. Она меня выключила.
В ушах встал гул, как от взрыва. Мир дернулся и завис. Все рефлексы насмерть коротнуло.
Я, без преувеличений, озверел от этой подачи.
От того, что она себе позволила. От того, что все это со мной.
Со мной, блядь.
С внутренним подрывом вальнули вышибающие ту самую основу эмоции. И сходу по всему организму врубило сирену боевой тревоги.
В моменте угрозой стал. Себе. И другим.
Но прямо по курсу не террорист. Не обколотый отморозок. Не горелый псих.
Жена.
Что с ней делать? Как все это вытащить, не потеряв головы?
Включил все механизмы сдерживания. Перекрыл подачу кислорода. Заблокировал импульсы. Дал на зверя наркоз. Максимум. До клинической.
– Не смей так со мной разговаривать, – вытянула та, что сама не просто в позу встала, а в лобовую пошла.
Я не отреагировал.
Все вокруг не просто застыло. Все, на хрен, умерло. Муха не летела. И я стоял с тем лицом, с каким стоят на похоронах. В прощальном строю. Ни одним мускулом из регламента не выбился. Хоть глаза и горели. Как никогда прежде горели.