– Исключительно? – рубанул с наездом.
Но СВОЯ не дрогнула.
– Исключительно!
Пизда рулю.
А где остальное? Выпилила? На свое усмотрение?
– Хуй там, Милка, – закинул с тем тяжелым убеждением, которое самого тащило на дно. И, обнажая нутро, грубо раскидал: – Зверь не голодает из гордости. Не дохнет за веру. Не душит инстинкты. Не скидывает клыки – даже дома. И уж точно, блядь, не гасит свою хищную суть, когда его ломают. Зверь бы тебе себя пиздить не дал – в ответку кровь пустил бы, и не ебет. Так что, ХУЙ ТАМ, – добил повтором на набравшем мощности выдохе.
Она упорно держала стойкость. Но глаза… Нет, не вина из них полезла. Скорее, ответственность. Она готова была к справедливой расплате. Все прочие чувства, а привалило там предостаточно, также молча давила.
Мать вашу…
Что за баба?..
– Ну, говори, – подбил на широкую душу. С запасом чертовой боли. – Дальше, блядь, давай.
– Что говорить?
– Что испортил тебе жизнь, – озвучивая неудобную правду, мотнул головой. Самого от себя воротило. – Уже можно не скрывать. Расставим все точки. Один хуй, назад пути нет. Разойдемся с чистой совестью.
После этих слов сердце, вернувшись в сектор постоянной дислокации, с такой дури вальнуло в ребра, что я аж язык прикусил. И все равно… Ударило болью, как радиоактивными лучами. Ушло с прострелами в глотку, в спину, в низ живота. Казалось, даже руки без реакции не остались. Я чувствовал, как трескаюсь. Был бы из гранита, рассыпался бы. А так – только коррозией покрылся.
Сука…
Держался на каркасе.
– Зачем ты так? – вытянула Милка приглушенно, с дефицитом кислорода.
– По факту, – отрезал сухо. – Если бы я тогда не полез, не было бы Севы и декрета. В понедельник бы уже шароебилась в какой-то ментуре. Мечту воплощала бы.
– Я не жалею. Подожду. Сева – самое дорогое теперь, – прошептала, пуская эмоции расчетливой очередью.
Чтобы наверняка. Тра-та-та-та, и я, блядь, сложился.
– Для меня тоже.
Если она шептала, то я шипел. С нажимом. Почти свирепо.
– Знаю, Руслан.
– Когда вернусь, делить придется. Учти, – предупредил заранее.
– Учту. Возвращайся.
Я застыл.
Вперился было ей в глаза, но сам же и не выдержал. Спустился к губам. Анализировал вышедшее из них, словно мог таким, блядь, образом поймать посыл.
Глаза. Губы. Глаза. Губы.
Внутри схлестнулось две твари.
Первая парила: «Че ты телишься, как сопля? Срывай! Сейчас!». Вторая стояла на чести, которая превыше всего.
Глаза. Губы. Глаза. Губы.
Продолжал, пока не зарезало в легких. Это сказалось, мать вашу, на дыхании. Все мог контролировать, но захват кислорода и его распад на угар, боль и ярость – никак.
Глаза. Губы. Глаза. Губы.
В груди, мать вашу, плело метастазами. Именно раковой опухолью я считал свои чувства к Милке. Ужасной, блядь. Прогрессирующей. Вросшейся в позвоночник, нервные узлы, кровоток, кости, мозг. Жрущей меня изнутри.
– Еще претензии? – толкнул, как провокацию.
С таких фраз обычно быковала конченая гопота.
На характере я, сука, до сих пор был уверен, будто с моей стороны все косяки – не стоящая внимания хуета. Будто расстаемся мы только из-за Милки. Будто проблема только в том, что она не смогла прогнуться под мужика. Но, блядь… Что-то под ним требовало и требовало каких-то ебучих ответов.
– Я все сказала, – вжарила она. – Пора спать.
Извернулась, взяла бутылку и, пихнув меня в плечо, попыталась пройти с ней к мойке.
Я отступил и отпустил. Но лишь для того, чтобы увеличить радиус захвата. Не успела Милка прочувствовать всю прелесть своей свободы, обнял поперек тела и рванул на себя с такой силой, что на моменте столкновения шатнуло бесами. Бутылка выскользнула из ее рук, ударилась о плитку и разлетелась вдребезги. Я только и подумал: как легко, оказывается, раскалывается гора.
Шарахнул Милку задницей на стол. Вклинился бедрами между ног. Поймал пятерней затылок. И придвинулся, пока между нашими лицами осталось не больше пары сантиметров.
Мозги не плыли. Они стояли на дыбах. И не из-за конины. Из-за нее. СВОЕЙ. Я, хоть убей, все понимал. Ясность не канула. Откинулась выдержка. И в зону зачистки, как на амбразуру, бросился варварски скрещенный с яростью голод. Именно второй первую силой поимел. А потом – она его. Мне всего-то приходилось выгребать выхлоп. Ебаный ад… Прожигало этим психотропом до тех же костей.
– А я не все сказал, – зарядил, фиксируя ее взбаламученный взгляд. – Ты первую брачную ночь помнишь?