Я за пять дней так истосковалась по этим ощущениям.
А впереди… Не просто полгода.
Неизвестность.
Он ведь – гордый, уязвленный и нерушимый – поставил точку. Что бы не чувствовал, слишком волевой, чтобы терпеть, когда ему перечат. Тем более публично. У меня не было ни единого шанса на дальнейшее оспаривание конфликта. Второй раз Чернов меня к своему сердцу не подпустит.
«Я туда, откуда меня вышвырнули, не возвращаюсь. Не та натура. Сдохну, но не приползу!»
Я знала. Душой чуяла, сдержит слово. Так устроен. Если бы пришлось прогнуться, он бы мне этого не простил. Жить с этим не смог бы. Он бы нас в какой-то момент уничтожил.
То, что было ночью… Это не срыв. Ни в коем случае. Он просто выжег нас дотла. Спалил. Мы восстанем, без сомнений. Но уже в статусе чужих друг другу людей.
Потому я и не могла им насытиться. Понимала ведь, что это край.
В мельчайших деталях прочно вшивала в свою память мужчину, который, несмотря ни на что, останется родным и любимым. До конца моих дней.
Горло саднило. Глубже, чем обычно поражает простудой. Там, где остались все невысказанные слова. Было так много того, что уже не озвучишь. И слезы… Даже их уже не позволить. Нужно было оставаться не просто сильной. Спокойной. И суть не в гордости. Суть в том, чтобы не расшатывать Чернова. Там, куда он едет, лишние переживания ни к чему.
Когда Севушка заплакал, взяла его к нам в постель. Кормила лежа, пока не уснул. Так и оставила. Между нами. Рядом с отцом. Рус хоть и крепко спал, но все же… Пыталась урвать еще немного близости для него и для Севы.
Ближе к утру, когда малыш снова зашевелился, Чернов, будто вынырнув из глубокого забытия, среагировал, прежде чем это успела сделать я. Резко дернувшись, не открывая глаз, подался в поисках по дивану. Нащупав пятерней Севушку, притянул его к тому месту, у которого до этого лежала я – к сердцу.
– Ну че ты, боец?.. Че кряхтишь?.. – зашептал с паузами сипло.
Как-то так тепло и по-мужски ласково.
Господи…
Я вся покрылась мурашками и с трудом сдержала судорожный вздох.
Устроившись у отца на груди, сын поднял головку и бодро загулил. Звал, добиваясь внимания, пока Руслан не приоткрыл глаза.
– Подъем, да? – хрипнул, поглаживая разулыбавшегося Севу. И сам приподнял уголки губ. Подтянув сына выше, поцеловал его в висок. Так и застыл. Удерживая этот контакт, тем самым показал, как много он для него значит. – Остаешься за старшего, сына. Береги мать, договорились? – пробил внушительно, но с еще более ощутимой нутряной нежностью. – Совсем без выкрутасов, ясен хрен, не получится. Но давай уж как-то дозированно. Ты же мужик. Знай меру. Мать у нас одна.
Я молчала. Не шевелилась. Стараясь себя никак не выдать, наблюдала за мужем и сыном, что называется, из-под ресниц. Потому что… Эти слова, интонации, их сакральная связь – все вместе казалось таинством. Вмешиваться в него даже фактом своего осознанного присутствия было бы неправильно. Непростительно.
Но сердце мое… разрывалось… на сотни частиц…
Боже мой… Как же это было больно…
Еще несколько секунд Руслан, как мне казалось, бесцельно перебирал пальцами темный пушок на головке Севушки. А потом вдруг… Вглядываясь в личико сына почти с той же невыразимой тоской, которую проживала последние часы я, едва шевельнув губами, беззвучно толкнул то, что никогда прежде не говорил.
– Я тебя люблю.
Без надрыва. По факту. Как часть прощания.
Не знаю, как я выдержала… Разбилась ведь вся на кусочечки. Свое привыкла терпеть. Но за Руслана, за сына… Хотелось орать в голосину.
Сохраняла, конечно, и тишину, и неподвижность.
Однако… Именно в тот момент что-то во мне умерло.
Я не могла… Долгое время не могла себя собрать.
Чернов сменил Севе подгузник, переодел его в чистую одежду и занимал, таская по квартире, пока тот не начал требовать пропитание.
– Милка… – шепнул раз. – Милка… – шепнул два.
Голос срывался.
Падал до таких частот, что казалось, способен своей шероховатостью стереть меня до основания.
– Милка… – третий раз выдавил, прикасаясь к моей щеке подушечками двух пальцев. Когда я дернулась и резко распахнула глаза, с хмурым видом ткнул мне сына под бок. – На, корми. А то он, блядь, кулаки сгрызет.
И сразу же вышел.
Я вздохнула, достала грудь и подтянула Севушку. Сынок тотчас поймал сосок. Жадно зачмокав, на эмоциях, как это часто бывало, замахал ручками и затарабанил пяточками. Прижала его крепче и… почувствовала, как по виску скатываются и падают на подушку слезы.