– Господи, Боже мой… А я-то думаю, что за зараза приперлась… Хе-хе… Прикорнула после обеда, Людка с Севой тоже спят… А тут стук… Ну радость-то какая! – странно сбивчивую речь мамы то смех прерывал, то, как я догадывалась, действия физического характера. – Ой, душенька моя – грозовая туча… Ну не насмотреться на тебя! Не натрогаться! Сердце потом и кровью обливается! Аха-ха… Хоть бы не гыгнуть от переживаний! Ну, зятек… Красавец наш! Лю-юд-ка!!! Встречайте мужа и отца! Где ходите, е-мае?! Я вся в слезах, ой ни-магу…
Именно на пике наивысшего крика мамы мы с Севой и появились. Появились и застыли, потому как, стоило лишь увидеть Руслана, тело мое взбесилось. Сердце, дыхание, мозг… Все системы вышли из-под контроля. Внутри будто случился тотальный переворот. С уничтожением привычного порядка. С бурной внутренней перестройкой. С такими всплесками, что казалось, меня заново пересобрало из частиц, которые напрочь отвязаны от главного центра управления. Мои органы не принимали, даже не слышали… Только действовали. Действовали агрессивно и деструктивно, погружая всю мою суть в хаос.
Господи…
Вот он... Он…
Обожженный солнцем. Осушенный ветрами. Прокопченный огнем. Иссеченный боевыми столкновениями. Возмужавший. Загрубевший. Потяжелевший.
Но все такой же… Любимый. Родной. Красивый. Необходимый.
Мой.
До боли. До безумия. До истончения собственных границ.
Руслан взгляда не поднимал.
Пока я, накладывая на его лицо трафарет своей одержимой памяти, сравнила, насколько ожесточились его черты, он, сминая потрескавшиеся губы, раздувая ноздри и слегка подрагивая обгоревшими ресницами, смотрел в пол.
Нашего с Севой присутствия не распознать не мог.
А значит…
Он собирался. Собирался, чтобы выдержать полное энергетическое воздействие. Собирался, чтобы не сгореть.
«Нет. Нет, не может быть. Это ведь Руслан…» – задыхаясь, пыталась вернуться к трезвым рассуждениям.
Все оборвалось, когда Чернов поднял веки и ударил меня взглядом.
Ударил в самую душу.
Нет, не намеренно. Он действовал точно и хладнокровно, как боец спецназа. Это я со своей уязвимой отзывчивостью среагировала так, словно он ввалил в меня обойму за обоймой. Только я.
– Здравствуй, – прошелестела, не зная, как сдерживать слезы.
Там, где заканчивалась гортань, под напором дрожи до жути хлестко дребезжала заслонка, которой я разделяла внешнее и внутреннее.
Руслан не ответил. И не подошел. Только шапку стянул. Сглотнул и, хмурясь, будто арканом на себя потянул.
Но я не могла пойти навстречу. Просто не могла.
В теле такой перегруз ощущался, что добавлять хоть что-то поверх было бы опрометчиво.
Но тут, как водится, вмешалась моя вездесущая мама.
– Людка, ну че ты встала? Иди, обнимай мужа! Что вы, как чужие, в самом деле? Отвыкли, что ли?! Ну-ка, шагом марш, обратно привыкать! Ребенок, вон, чует все, сейчас опять расплачется… – тарахтела, на эмоциях всхлипывая.
В порыве буквально силой меня к Чернову дотолкала.
Руслан не сдвинулся. Ни на миллиметр. Сохраняя абсолютную статичность, исподлобья смотрел мне в лицо, пока нас с сыном не прибило к нему, как к скале. Я, Боже мой, держала Севу, словно щит, чтобы не соприкоснуться с тем, кто настолько сильно волновал, что казалось, на месте умру.
Все было так непривычно… И, Господи, так напряженно… Чернов не сгреб, как раньше. Даже минимально не притянул. Руки – по швам. Кисти – в кулаки. В глазах рябило, когда нашла в себе силы, чтобы прикоснуться к одному из этих кулаков пальцами. Дрожь его ощутила, как свою. Пробило по нервам, будто по проводам. До сердца – одичавшего раздатчика – всей мощью дошло. Шандарахнуло, аж зазвенело. С ослепляющими искрами раскидало. Так что, когда Руслан заскользил носом по моей щеке, я уже ничего не видела. В изумлении одуряюще слабо соображала. Только тактильный шок перекрывал общее потрясение. На инстинктах рвались и стоны, и какие-то трепыхания. Но все это подверглось жесткому параличу. Мурашки, как гвозди – вся реакция, которую способно было выдать мое стремительно разрушающееся тело.
Его запах. Его тепло. И ладонь его в волосах – все-таки прижал. Хоть как-то. Хоть напоказ. Шершавыми губами коснулся виска – вроде поцеловал, а на деле теми же разрядами вжарил.
С подоплекой неразгаданных мной чувств, да на фоне моей болезненной тоски столько внутренних и внешних реакций вызвал, сколько раньше самыми интимными объятьями и самыми плотоядными поцелуями не вызывал.
До озноба меня поразил. До скрытой истерики довел.
Из-под сомкнутых век лились слезы. Но все было так тихо, что я, почувствовав влагу, лишь удивилась, как им удалось просочиться.