Я молча доел, что наложили.
Глянул на сына. Взял на руки. Пользуясь случаем, позволил себе поплыть: прижал к груди, вдохнул запах. За ребрами тут же затроило. Тоска, которую скопил, вышла из обоймы и дала разрывной дробью по самым чувствительным местам.
А мелкий ко всему… Ощупав пальчиками мою щетину, вдруг четко вмазал:
– Папа.
Как уезжать теперь?
Второй раз куда тяжелее, чем первый. Я уже знаю, как будет выкручивать без них.
Поставил Севу на пол. Хотел увидеть, как ходит. А он не ходил. Он летал. Только поймал пол ступнями, ударил по газам. Засмотревшись на эту торпеду, я не понял, как он ворвался к Милке в ванную.
– Э, боец, – окликнул.
Присвистнул.
И на автомате следом вошел.
Глава 73. Словно в тебе мое сердце
В ванной тещи не сразу сориентировался. Из-за навешанного вдоль и поперек белья помещение почудилось бесконечным, как плац.
«Добрыня» исчез под мокрыми простынями. Только голос остался.
– Ма-ма-ма-ма… – звучало откуда-то снизу.
За грудиной сжалось и глухо треснуло.
А дальше – больше. От избытка долгое время недоступных эмоций весь организм в разнос пошел.
– Что, сыночек? Ты здесь? Здесь?
Сева лупил ладонями по простыням и с энтузиазмом повторял:
– Ма-ма-ма… Ма!
Сука, лучше бы у меня ПТСР выстрелил. Но вместо него, едва в фокус влезла максимально домашняя и, блядь, как бы там ни было, но нестерпимо родная и одуряюще чувственная Милка, под ребрами развернуло щекочущим тонусом.
И хер бы с ним, если бы эти ощущения были связаны с чистой похотью. С ней я бы справился. Но смысл был не в примитивном инстинкте загнать в СВОЮ член. Смысл был в безысходной, сверлящей изнутри ломке по женщине, которая являлась для меня домом, миром, самой жизнью.
Растрепанные мокрые волосы. Подернутые напряжением глаза. Приоткрытые губы. Стекающие по лицу и шее редкие капли воды, в которой полоскала. Колышущаяся под футболкой грудь. И показавшееся в съехавшей горловине молочное плечо. То самое плечо, в которое я не раз вгрызался, когда гасил себя.
Никакая воля не срабатывала. Против СВОЕЙ я безоружен.
И эта дрожь – от затылка до ступней. И этот раж. И этот угар от нее. Все это невозможно было скрыть, хоть я и сохранял неподвижность.
А когда, не устояв, двинул ближе, вальнуло еще мощнее. Настолько, что тело тут же отдало жар наружу. От Милки тоже несло волнением, и этот зарождающийся шторм был для меня самым, мать вашу, страшным испытанием.
– Насчет развода, – врубил приглушенно. Сквозь зубы. И дело не в жесткости, а в том, насколько тяжело было говорить. Смотрели друг на друга, находясь под убийственной тягой, как под химией. – Я за свои слова отвечаю. Сказал – значит, сказал. Назад не откатываю, – должен был это озвучить, потому как крыло меня по полной. Я, блядь, сам себя ненавидел. Сам себя бесил. Сам презирал. Просто потому что собой не был. А как вернуться к холодной базе – я, сука, вояка, не знал. – Ты, – взглядом взял в упор. И даванул с прессом: – Ты могла откатить, – признав, поставил в укор. Но по факту ведь не наехал. Всухую раскроил собственное нутро. Так далеко полез, что сам от себя охуел. По коже било колючей сыпью, когда повалил на предъявах: – Че уперлась? Не особо хотела сохранять брак? Или все-таки ждала, что я за полгода съеду со своей позиции?
Милка, что уже хорошо, отмахнуться от разбора не пыталась. Со взгляда тоже не соскакивала. Отвечать не торопилась. По уму все просеивала. Но равнодушной никак не выглядела.
– Не то чтобы совсем съедешь… Понимала, что такого не случится, – прошелестев это, мотнула головой. Взяла еще одну паузу. И еще чуть тише выдохнула: – Надеялась, что хоть немного смягчишься.
Под моими ребрами как будто резину накачало – паром и чертовой вибрацией. Ебанутой готовностью, мать вашу. До предела.
Сам не ожидал, но я, блядь, чуть не сделал еще один шаг к ней.
Вовремя себе дал по мозгам.
– После того, как ты вломила мне в табло? – напомнил, аж скулы свело.
Милка покраснела и, скинув взгляд, нервно поправила футболку.
– Проблема в пощечине? Или в моей работе? – уточнила задушенно.
Я заткнулся. Ушел в глухую.
Я же гордый, сука. До хуя волевой, чтобы признавать, что отчасти сам и проебал самую главную высоту в своей жизни. То, что ни при каких раскладах сдавать нельзя. Характер был, блядь. А ума, чтобы выкрутиться – ни хрена. Сейчас ловил очередное ощущение, что если по горячему пойду, вырву все. Дрожью под корпусом не обойдется.