– Очевидно, и в том, и в том. Не понимаю тогда, как я могла откатить, – срезала СВОЯ беспощадно.
– Пойти навстречу, минимум, – пальнул без просчетов.
Мать вашу… С Милкой всегда так.
– А я, по-твоему, что делала? Или для тебя минимум – это забить на мечту, на принципы, на достоинство? Так, что ли?! Это минимум?
Нет, это не минимум. И я это понимал. Но невозможность уступать, сука, шакалила меня изнутри, как тварь.
Насосавшийся воды с угла простыни «Добрыня» прям выручил, когда решил нырнуть в таз. Пока со СВОЕЙ в четыре руки вытаскивали его поплывшую от восторга мордаху, немного сбили градус.
– Руслан… – выдохнула Милка, по итогу, грустью. – Тебе уезжать снова… Давай не будем ругаться в дорогу. Вернешься – поговорим.
– Один хуй, ничего не решится, – всадил я грубо.
Она заметно расстроилась.
Прижимая к себе укутанного в полотенце Севу, протянула:
– Мы все равно будем ждать.
Я отвернулся. Пошел на выход.
Уже у двери скинул на тумбочку весь пресс бабла, что утром снял.
– Зачем? У меня еще с перевода осталось, – запротестовала Милка.
Оставил без пояснений.
Обулся. Накинул куртку. Застегнуть не успел. Она подошла. И вдруг вжалась всем телом, пуская сына под свободный бок. Я принял. Обоих. Сгреб в кулаки. И застыл, потому что скрутило так... Сука, все, что держало нутряк – полезло трещинами.
Она не должна была чувствовать. Но она, стопудово, чувствовала. Меня же, мать вашу, так подорвало. Колошматило адски. Казалось, вот-вот из-под мышечных волокон полезут гребаные шишки.
– Па-па… Ма-ма-ма… Папа… Ма!
Скрипнув зубами, втянул их еще ближе.
Прижимался к тому самому плечу губами, лбом… И снова губами. И снова лбом.
Милка, когда оторвался, и вовсе вся в слезах была. Увидел это, сердце снова покромсало.
– Владимир Александрович говорит, к лету дом достроят... – обронила осторожно, но с намеком. Намеком, который я бы попытался разгадать, не будь таким загашенным. – Ты же будешь летом дома? Будешь, Рус?
– Зависит.
– От чего?
Я задержал взгляд. Выдохнул. Затем, в том же молчании, жестковато ткнулся губами ей в висок. И вышел.
Что творилось со мной, пока до машины брел, ни одному замесу не завертеть. Было так непосильно тяжело. Так, сука, больно. Я, мать вашу, тупо не выгребал. Разве это возможно? Настолько? Ломало по кости. Каждую, блядь, в порошок.
После того раза был дома еще в феврале. На день рождения сына вырвался. Совместили с крестинами. Так что Милка гоняла, не приседая. Уставшая, но такая, мать вашу, красивая. Я только глазами, как вылупок, за ней курсировал. Изредка отводил, конечно, чтобы не подумала, что у меня совсем крыша протекла. На деле хотелось врезаться и не отпускать ни на миг. Отвлекался, только когда сын подбегал. Не говорил особо, даже с ним. Горло жгло.
По возвращении догнал, что лучше вообще не ездить. Пиздец, как затратно по нутру. Каждой, сука, клеткой платил. Плюс вливаться потом в эту мясорубку – та еще песня. Весь организм в отказ шел. Вроде ради семьи и держался, но вместе с тем – именно из-за них и выгорал. Работал сугубо на автомате. А тут так долго не протянешь.
В кармане флиски нащупал шарик. Вытащил. Размотал.
«Возвращайся скорее. Мы очень скучаем», – гласила записка из последней посылки.
Дернув, чуть не порвал.
Вдохнул. Выдохнул. И снова скатал в комок. Кинул туда же. К сердцу. Пусть жжет.
Отмылся. Пополз в лежбище. Там редкую вольную застал – бойцы резались в карты.
– Че, сука, бессмертные? – рыкнул с захода. – Потом ноете, что глаза не открываются. Все хари, на хрен, в подушки.
– Дай ты людям мозги проветрить, е-мае… – пробухтел один.
– А мне спать нельзя. Бывшая снится, – заявил второй. – И, сука, даже во сне не дает.
Хохотнули. Все, кроме меня.
– Надо бы в город сгонять. Размяться, – зарядил третий.
– Ты сначала с ночной вернись, – отбил я, зная, что грядет. – Потом хоть в двоих сразу засаживай.
И откинулся на койку.
– У Чернова проблем явно нет…
– Счастливчик.
Все верно. Мне во сне регулярно давали. А после уже запрягали про развод.