– Ну че ты, боец? – хрипнул позже, когда смог отстраниться и взять в фокус лицо. – Растешь не по дням, а по часам. Самосвал освоил? Прям зашло, смотрю. Все сам, да? Мужик.
– Сам, – выдал, как боевой клич. Оторвавшись от меня, посмотрел на Милку. Пальцем ее заругал: – Мама, ну-ну! Сам!
Я усмехнулся, до странного, сука, млея, от того, что в моменте реально поймал в пацане конкретно свои повадки.
Как это, на хрен, возможно? Ребенок же. Не просто мини-копия. Дите. Но ген, который пальцем не размажешь, буквально орал, что оно мое.
В приграничье я втирал про цветочки и ягодки в плане чувств. Сейчас в моем организме начался гребаный сбор урожая.
И все это при Милке.
Сдерживая реакции, которые, мать вашу, не сдерживались в принципе, я, сука, аж побагровел. Целиком и полностью.
Расшатало, пиздец как.
И я не удержался. Снова скосил взгляд на СВОЮ. При учете, что я все еще сидел на кортах, а она стояла, получил доступ к коленям и бедрам… Там, с внутренней стороны правой ноги, по факту уже под ситцем халата, виднелась знакомая родинка. Там, под воздействием ветра, выходили мурашки и поднимались волоски. И там же, в противовес ознобу, докрасна горела кожа.
Кожа, которую я помнил на ощупь.
Нет, не как у всех. Сотка.
Гормоны, которые сидели на приграничье в некой спячке, ударили в грудь резким выбросом. Качнули сердце. А оно уже, разрывая мне жилы, раскидало дальше, превращая меня в кипящую, на хрен, глыбу.
Продавив все, что только мог, с гулом в башке вернулся к сыну.
Тот, сотрясая ладонями, что-то воодушевленно рассказывал. Звучал все еще малопонятно. Половину слов заменяло неразборчивое интонирование. И в целом по глубине голоса было похоже, что он имитирует работу трактора.
– Хочет, чтобы ты с ним грузил песок. Но возить он будет сам, – расшифровала Милка.
– Понял. Не глухой, – буркнул сипло, не желая признавать, что пропустил, на хрен, все, и теперь не секу, как общаться с собственным ребенком. – Че у него за шапка? – толкнул, указывая на каскад волос у «Добрыни» на голове. На самом деле, конечно, тупо соскочил с неудобной темы. – Надо под машинку. Состричь, нафиг, лишнее.
– Сострижем, – спокойно отозвалась Милка.
Я взгляд на нее больше не поднимал. В противоположную сторону посмотрел. Отвесив нижнюю челюсть, бесшумно набрал в легкие воздух. Замирая, придержал. Но внутри все равно проморозило, словно азот втянул. Медленно, стараясь не палить реакции вовне, выдохнул. Подхватив малого, кинул попутно на плечо сумку. И поднялся.
– Мы обедать собирались… – шепнула Милка, заламывая от волнения руки. И позвала в дом: – Пойдем?
Я кивнул. Дождался, когда она начнет шагать, и молча двинул следом. На веранде по углам не стрелял. Без того накрыло ведь воспоминаниями. И вовсе не теми, в которых рожу отутюжила. А теми, в которых на срыве взял то, что, не признаваясь себе, давно жаждал.
– Сначала в душ, – отрапортовал в доме.
Благо, Севу уже не надо было передавать из рук в руки. Самым безопасным путем скинул – просто поставил на пол, он улетел.
– Сиска! Сиска! – орал по дороге. – Ма-а-ама! Сиска!
– Ты же писала, что завязала, – протянул на автомате. – До школы его на сиське держать будешь? Или планируешь с собой сцеживать?
Да, меня, блядь, волновал этот вопрос. В конце концов, это мой сын.
Милка едва заметно улыбнулась.
На валерьянке, что ли?
– Завязала, Руслан. Он просит сосиску, – прояснила тем же ровным тоном, которым согласилась на стрижку. И ушла на кухню. – Севушка, что мама тебе говорила? – слышал, покрываясь липкой испариной, уже оттуда. – Когда мы заходим в дом, первым делом надо вымыть руки. Боже мой… Борзота, ты весь в песке! Ел его, что ли? Признавайся.
– Сиска!
– Стой… Сева… Ну постой ты секундочку… Что ты танцуешь? Писять не хочешь?
– Ма-а-ама! – на панике врубился в озвученную проблему мелкий. – Писять!
– Ну, давай, давай, бежим скорей, – отвечала Милка без суеты.
После этих слов «Добрыня», как снаряд, из кухни вылетел. Сжимая через шорты писюн, на виражах просвистел мимо меня.
– Сам!
Я все же придержал дверь, а то было чувство, что он ее лбом проломит.
– Прости, Руслан, – бросила протискивающаяся следом за сыном Милка. – Мы на минуту.
– Не вопрос, – рыкнул я, не глядя.
Ну почти не глядя. Боковое зрение, один черт, работало. Да и остальные системы ловили ее. Тут уж хуй обманешь. Тащило разрядами, словно меня – не частично даже, а всего полностью – подключили к сети.
Садиться на горшок «Добрыня» не хотел. Вместо этого прижался бедрами к распахнутой душевой кабине и, как только мать помогла ему стянуть шорты, ударил струей по кафелю.