– Но ты же скучал?.. По каким-то определенным вещам? Чего недоставало?
И вот он снова. Сука. Тот миг, когда чье-то слово находит брешь и пробивает глубже.
Я не сглотнул. Нечем. Только горло сдавил. Двинул челюстями. И хрустнул собранными в кулаки пальцами.
Вдохнул. Выдохнул.
Выдал:
– Любая домашняя еда – топ.
– Ясно, – пробормотала СВОЯ. – Если хочешь отдохнуть, крайняя спальня свободна… – проинформировала, будто я, блядь, сам не знал каждый чертов метр этого гребаного дома. И с уточнением добила: – Сева туда не заходит. Замок тугой, он открыть не может… Вдруг что, не помешает.
– Нет нужды. Я в норме, – отрезал и через силу сорвался с места, к которому, сука, будто прилип.
Не спецом, но перекрыл дыхалку. Только на спуске с веранды во двор раздал и втянул воздух. Там же пошла в расход первая сигарета.
Первая, потому что дальше, когда без всякой необходимости, сугубо по выучке, как в приграничке, пустился в обход периметра, налегал конкретно.
Разница тут и там, естественно, ощущалась. Тут, если узнавали, приходилось здороваться, притормаживать, слушать, в двух словах отвечать. Все, кроме ближайшего соседа, у которого шкет-каскадер недавно «восьмерку» на столб намотал, а теперь метит в МВД, твердили одно. Про жену. Мол, умная, ладная, хозяйственная, верная, боевая и далее по списку. Сухо соглашался. Как иначе? По существу – все верно.
Подустав от людей, метнулся к киоску, купил еще пачку сигарет и вышел к морю.
Пляж пустовал. И виной тому была не погода. Солнце шпарило – все, как надо. Просто место скрытое. Батя, как ни крути, нюх имел. Соображал, где корни пускать. Не прогадал ни с одной стройкой. И дача исключением не стала. Участок – в стороне от общего движа. Днем – напостой тишина. Соседи – все возрастные – сползались либо на зорьке, либо вечером.
Сдернул майку, скинул вьетнамки – все швырнул под дерево. Пробил ладонями по карманам шорт. Мобила, сиги, зажигалка – вытряхнул сверху.
Побрел к воде.
Плавал не меньше часа, прежде чем на берегу нарисовались СВОЯ, «Добрыня» и бродячий пес.
– Севушка, не надо собачке досаждать. Мы ей дали покушать. Немножко погладили. Больше не надо трогать. Пусть отдыхает.
Малой словам матери, конечно, внимал, но и сам, как говорится, не плошал. Пока та раскидывала подстилку и ковырялась в сумке, и за ухом псине начесывал, и «сиской» своей делился.
Я прищурился. Дергано скользнул по губам языком. Свистнул. Сердито сплюнул попавшую в рот соль.
– Э! – высадил на связках и свистнул злее.
Милка спохватилась и поймала «Добрыню», не дав ему доесть тот огрызок, который остался в обслюнявленной руке.
– Господи… Сева… Ты меня сегодня загонял… Аж голова кругом… – приговаривала, скармливая псу остатки палки. – Сколько я тебе говорила: кушать после животных нельзя. Вот не дуйся теперь, сыночек. Ты сам себя сосиски лишил. Ладошки сюда давай… – велела после того, как смочила платок водой из бутылки. Мелкий подался, начала вытирать. И не только руки. За хмурую мордаху «Добрыни» тоже взялась. Отполировала, пощекотала, погладила… – Чудо ты мое! – выдохнула со смехом, когда малой захохотал. – Я так тебя люблю!
Я, блядь, на каких-то гниющих осадках варился. Но шел к берегу. Не сидеть же в море, когда СВОИ рядом. Едва Милка зарядила про любовь, хоть и адресовано было не мне, стало трудно дышать. Грудная, мать ее, клетка, как ржавый бак, на хрен, вогнулась вовнутрь. В этом положении меня и защемило. Как бы ебанутый мотор не долбился, выровнять не получалось. Только хуже было.
– Лю! – врубил Сева.
И, вытянув губы, клюнул в щеку.
– Ты мое золото… – умилилась Милка. – Дай я тебя тоже поцелую… – исполняя намерение, оформила четкий чмокающий звук. И снова засмеялась. Малой – за ней. С раскатами. – Мой ты хороший! Самый лучший! Люблю, люблю, люблю, – по полной гогочущую моську зацеловала.
Я притормозил у кромки. Резко отряхнулся от воды. Заодно и мозги на место встали, и грудь, сука, раскрылась.
Лишь после этого двинул к СВОИМ.
Они как раз прикрутили нежности и уселись на плед. Шкура валялась рядом. Разинув пасть и отвесив язык, тяжко хрипела из-за жары, но всем своим видом демонстрировала искреннее собачье счастье. Ясен черт, она же в составе их группы успела пристреляться.
Это я проебался. Утратил свое право. Стал чужим.
– Вы в воду не заходите? – бахнул, дыша, блядь, чуть ровнее, чем изнывающая псина.
Милка взмахнула ресницами, мазнула по мне взглядом, порозовела, будто что-то противозаконное обнаружила, и уткнулась в разложенную на коленях книгу.
– Нам сейчас не стоит, – шепнула, приподнимая губы в той самой легкой улыбке.