– Ну что же ты… – пожурила ласково, нежно разглаживая его сморщенный лоб, мокрые виски, раскаленный затылок и напряженную шею. – Как можешь сомневаться во мне? Я бы не ушла. Не ушла, Руслан. Никогда.
– Почему не сказала тогда? – если бы обладал менее сильным тембром, я бы сказала, что этот вопрос он выстонал.
– Тоже боялась, – пробормотала со всей искренностью. – Понимала, что тебе сложно, и не знала, куда эта борьба нас по итогу приведет. Но по своей воле не ушла бы, клянусь. Я боялась, что ты уйдешь. Я очень боялась, Руслан. Боялась случайно задеть, надавить, сделать что-то не то… – прерывалась, потому как Чернов, подкинув вверх, усадил на ограждение. – И когда ты был там, у границы… – Обнимая, он скользнул лицом в изгиб моей шеи и так бурно там задышал, что я вся покрылась испариной. Брошенная сигарета еще алела на полу, когда я собиралась с духом, чтобы отрывисто закончить: – Я за тебя умирала, Чернов.
Он выпрямился.
Играя желваками, выдерживал привычный покерфейс.
Но глаза… В них горело дичайшее воспаление. Чумная лихорадка.
– Ты можешь сказать мне все… Все, что чувствуешь, Руслан. Обещаю, что никогда не использую твои слова против тебя. Ты очень важен… Для меня очень важен. И все твои чувства важны.
Чернов выслушал, не моргая. Я видела, как у него дернулся лицевой нерв, как ему стало трудно дышать… Но ни слова от него не услышала.
Вытащив из кармана сигареты, Рус молча отошел в сторону.
Закурил.
Глядя в темноту, взял одну тягу, вторую, третью… Хорошенько прокоптившись, снова повернулся.
У меня так одуряюще громко стучало во всех критическим зонах, что пришлось цепенеть, чтобы хоть как-то притупить нарастающий приступ.
– Мне хуево, – ударил словами, заставив мои легкие сдуться, внутренности затрястись, а пальцы ног поджаться. – Весь этот год – ебаный ад, – добил, потирая переносицу, будто пытаясь стереть что-то. – Ломает. Жить не могу. Ты мне нужна. Не просто как мать моего сына. Полностью. Вся. Хочешь попробовать еще раз?
Говорил без суеты. В своем темпе. Мерно. Будто по протоколу. Но пауз, даже логических, не было. Из-за этого показалось, что все эти рубленые фразы обрушились одномоментно. Замешкалась лишь потому, что из-за эмоционального перегруза понадобилось время, чтобы все их догнать.
– Конечно, – уронила, хватая воздух. Горло жгло. Но я не останавливалась. Продолжала. – Конечно, Руслан. Давай попробуем. И все получится, – заверила с мягкой, но явно дрожащей улыбкой.
Вторая сигарета ушла в утиль. Вспухнув, полетела во двор.
А Чернов…
Он рванул ко мне. Рванул, вклинился между моих ног, придавил бедра ладонями и застыл.
– У меня руки как наждачка, – хрипнул, раскатывая таким голодным взглядом, что вся имеющаяся в моем теле кровь тотчас вскипела. – Лучше мне тебя не трогать. Пока.
Я снова улыбнулась. И вместе с тем шумно выдохнула – было похоже на смешок.
– Кому лучше, Руслан? – спросила тихо. Накрывая его руки своими, протянула чуть выше. Его глаза в тот же миг забегали, словно внутри поломка каких-то систем началась. Бедра, талия, грудь, лицо – жадно охватывал. – Так, кому лучше, Руслан? – шепнула, едва столкнулись взглядами. – Я мечтала о твоих прикосновениях тот же год.
– Лапы, сука, все в рубцах да мозолях… – вытянул с режущими нотами, убеждая меня в пагубности зреющего помимо нашей воли желания.
– А душа? – толкнула, понимая, что нужно отвлечь, чтобы перестал зацикливаться.
Чернов помрачнел. Никакая ночь не могла похвастаться такими же черными тенями, какие ложились на лицо моего гордого осетина, когда он воевал с собой.
– Еще хуже. Сам же обтесывал, – пророкотал на самых низких оборотах, но пробрало, как вы понимаете, до жути сильно.
– И как? – не сдавалась я, упорно пуская его руки вверх по своему телу. – Что там? Что с ней?
А он, словно с реальной дырой в груди, тяжело выдал:
– Люблю. Тебя. До гари.
Три секунды меня раздирало счастья. Три – гордость за Руса, что сумел сказать. И целую вечность – вся кипа спрессовавшихся, неразрывно слипшихся за год переживаний.
Я не хотела плакать. Понимала, что мои слезы причинят Чернову еще более сильный дискомфорт. Но… Зрело принимая взгляд, в котором множились выстраданные нами обоими чувства, видела и то, как Рус поджимает и втягивает губы, шумно тянет носом воздух… И не сдержалась. Горячие дорожки сами скользнули по щекам.
Сердце не гарцевало. Отнюдь. Оно выписывало самую кривую кардиограмму в истории человечества.
Но я вынудила себя собраться.
Приглаживая покрытый мурашками затылок Руслана, уверенно и, несмотря на слезы, достаточно ровно отразила:
– Я тоже. Люблю тебя, Чернов. Всем сердцем.