Большие пальцы заскребли по соскам – Милка вздрогнула, шарахнула током и разлетелась тихими стонами.
– Руслан… Родной мой… Руслан…
Это место… Сука, это наебанное место, ясен хер, подстегивало. Помнил, как брал ее здесь. Никогда не забывал. Даже доски под ногами – триггер. Когда на седых пойдут сбои, буду кататься на гребаную дачу – принимать эту пахоту, как виагру.
Но сейчас понимал: если стоя в тело СВОЕЙ войду, рухну, на хуй.
Скользнув рукой за спину, оторвал от ограждения, прижал к себе и мухой утащил в дом.
– Русик… Русик… Я так истосковалась… – шептала Милка в ухо, пока шагал в сторону той самой дальней комнаты. – Я так… Слов не хватает, родной…
Положил на кровать и завис.
Халат, ночнушка или сарафан – в душе не еб, что на ней было. Заряжаясь лунным светом круче, чем палящим солнцем, жадно пялился на манкие изгибы, на бурно движущуюся в такт взбудораженному дыханию грудь СВОЕЙ, на обнажившиеся бедра, на провалившийся между ног уголок подола и деликатно обозначившийся холмик.
– Я люблю тебя, – повторил зачем-то.
Тупо в разгоне. Без мозгов. На инстинктах. Допирая мимоходом, что любовь – не чистого интеллекта единица. Не тропосфера души. И животной натуры часть.
– И я тебя, Руслан… Люблю…
Дождавшись ответа, прочистил глотку и занялся ремнем. Никаких очевидных приказов не выписывал, но Милка, рванув по пуговицам, освободилась от своей одежды. Бедра, пах, грудь – все оголила. Я залил взглядом и отвернулся. Потому что вальнуло гормонами так, что тело на обратной тяге чисто, блядь, по блату, вошло в клин. Сердце же гасило настолько, сука, сильно, что кровь не успевала поступать. Перегрелось, как движок без смазки. Вот и расхуярило.
– Рус?.. – позвала Милка на выдохе, не задавая наводящих вопросов.
Но я смахнул со лба пот и, все еще глядя прямо перед собой, ответил:
– Иду.
Скинул штаны и вернулся к кровати. На тело СВОЕЙ больше не смотрел. А вот она на мое – да. Так что, один хер, ударило дробью, стоило только поймать вспышки в синих глазах. Поспешил накрыть, словно рвануть могла. Одной ладонью у головы упор поймал, второй – осторожно приподнял, перебирая, прядь ее волос. Милка заластилась и потянула ближе – к лицу.
– Наждачка, – напомнил хрипом.
– То, что мне нужно, – заверила жена, потираясь о шершавые пальцы щекой.
И я отпустил. Без нажима, но позволил себе прикасаться к голой коже СВОЕЙ. Дыхание вмиг стало сиплым и рваным, почти звериным.
Вот он дембель после года в аду. Не приказ. Не чертова дорога домой. Женщина подо мной. Любимая женщина.
Хуй стоял как дурной. Тяжелый, сука. Гудящий. Как последняя мразь налитый. Будто от него зависела жизнь. Хотя в чем-то был прав. Зенит же. Боезапас всегда решает.
В порыве шального голода провел инспекцию всего тела СВОЕЙ. Добрался рукой между ног – там уже было влажно и скользко. Тактильные ощущения не забылись – снилось же всякое. Но определенно притупились. И вот я тронул, впитал и, мать вашу, чуть не взвыл. Порвало ведь заглушки. Слетели с цепей все внутренние твари: от боевого зверья до пацанского сантимента.
В чумке расчищая проход, загнал в нее пальцы. Под сладкие стоны Милки протрахнул. Раскрытая плоть еще больше секрета выдала, наполнив воздух распаленной пряностью. Пряностью, от которой мне срывало башню.
– Руслан… Руслан… – частила СВОЯ задушенно.
– Сейчас все будет, – пообещал я.
Заменил пальцы членом. Пропахал головкой снизу вверх и обратно. Милка, задрожав выразительнее, схватилась руками за мои гремящие, как сдвинувшаяся гора, плечи.
– Только не спеши… – взмолилась почти беззвучно.
Но я уже влупил. На треть – смело. Дальше по миллиметру, чувствуя, как обтягивает, не расширяясь, спазмирующее раскаленной магмой лоно.
Слишком туго. С перебором охуительно. Запредельно СВОЯ.
Родина. Пристань. Дом.
Самое дорогое.
– Ты чересчур зажимаешь, – хрипнул, проседая в ее блестящих глазах. – Пустишь меня? Я осторожно. Обещаю.
Она не сказала ни слова. Только кивнула и плавно, словно разогретый пластилин, расслабилась. Этого хватило, чтобы я с растущим благоговением продавил до отсечки.
Будучи полностью в ней, замер.
Потому что только в тот миг почувствовал, что, мать вашу, все еще живой. Сука, живой.
Не в ресурсе. Не в обороне. Не на автомате.
Полновесно. В священной сцепке со СВОЕЙ.
– Люблю, – рубанул, когда расперло от силы.
И она, сквозь слезы, отразила:
– Люблю…
Вся вибрировала – от чувственного шока, от дикого жара и той боли, что неизменно вспыхивает на заре контакта, когда не просто трахаешь, а срастаешься.
Сдерживая все, что самого бомбило, самыми, сука, нежными поцелуями ее лицо покрыл. Пока не открылась шире, не потянула ближе, не приникла крепче.