Милка рассмеялась, и я снова с неконтролируемыми ощущениями столкнулся. Почудилось, что в сердце высадили бронебойный заряд.
– Нет, сыночек. Она не кусается. Даже малину не ест. Просто гуляет по листочкам. Хочешь потрогать?
– Бо, – чуть ли не басом толкнул «Добрыня», опасливо пряча руки за спину.
– Не бойся, – ласково успокаивала Милка. Вытянув вперед кисть, по которой, как я понял, ползала та самая букашка, ненавязчиво вращала ту на весу. – Глянь… Она добрая.
Угрюмо кивнув тому самому соседу с бензокосой – его башка как раз торчала над забором, спустился во двор и в боевом напряжении зашагал к грядкам. Уже на подходе улицезрел, как Милка передала Севе насекомое.
– Ну вот… Видишь, какая она классная!
Сын какое-то время таращился в непонятках. А потом, когда мелюзга побежала, взвизгнул и чисто по-богатырски заржал. Третий день дома, а от этих звуков будто в первый раз в голову ударило. Лоб не разглаживал, но уголки губ приподнял. А тут и… Милка. Вскинув голову, розовея, пробила счастливым взглядом.
Я ухватил фильтр зубами и, стиснув, двусмысленно задрал сигарету.
– Доброе утро! – выдала она.
– Доброе, – сухо проскрипел я. Под ребрами между тем фахнуло огнем. – Че делаете?
– Собираем урожай, – кивнула на лежащие на земле миски с ягодами: одну большую и вторую под «Добрыню».
– Папа! – шарахнул тот. И в пламени треснуло искрами. – Ма-три! Койовка! – вскричал, демонстрируя сидящего на пухлой лапе «питомца». – Хо! Койова! Хо-хо!
– Мощный улов. Одобряем, – отреагировал я. – Дрессировать собираешься?
– Она до-бая, – заметил богатырь с внушением. Только что палец вверх не поднял. А потом снова заорал, потому как букашка, расправив крылья, взвилась в воздух. – Па-па! Лови!
Я, блядь, потерялся… Ловить? Не ловить?
А Милка залилась смехом.
– Не надо, сыночка. Божья коровка отправилась к своим деткам, – сочинила на ходу, провожая насекомое взглядом. – Покормит их и вернется.
– Точно? – потребовал подтверждения надутый малой.
– Точно.
– Селовод тозе комить надо, – смекнув по ситуации, толкнул целый состав.
Я еще сильнее поплыл.
– Он че, прям так много за раз говорит? – хрипнул на выдохе.
– Пока редко, – улыбнулась Милка. И сказала сыну: – Всеволод уже ел.
– Селовод хосет и-що! – отрубил сердито. И размахивая руками, взялся перечислять: – Пи-жок, мама… Сиска… Копот…
– Ох… – вздохнула СВОЯ и подхватила «голодающего» на руки. – Ну, пойдем папу кормить. И тебе перепадет, что уж. Если так сильно хочется.
Мелкая и хрупкая, на удивление легко «Добрыню» таскала. Но мне не нравилось. Не хотел, чтобы надрывалась. Потому, шагнув, забрал себе. Тот сразу вцепился мне в цепь и стал с сосредоточенным видом просовывать палец в кольцо.
– Спасибо, – поблагодарила Милка с тем же смущением, которое могла выкатить и год, и два назад. Будто ночью не сосала мне член. Ничего не менялось. Но меня устраивало. В этих контрастах и в том, что ни одна живая тварь, помимо меня, их не знала, была своя прелесть. – Ты покурил? – спросила, собирая миски.
Ага, блядь. С ее подачи про свисающую с губ сигарету вспомнил.
Машинально скользнув взглядом по задравшемуся в наклоне халату и нехило округлившейся под ним попке, поймал прилив испорченной крови в пах. Жахнуло так, что аж пресс заломило.
То, что был в ней в такой позе, не остужало. Напротив, разжигало сильнее.
Сжал сигарету пальцами, затянулся, придержал копоть и, выдохнув на сторону, выбросил, к хуям, чтобы малого не травить.
– Покурил, – отчитался по факту.
– Тогда идем, – шепнула Милка и снова улыбнулась.
У каждого из нас были струны в душе. Но добраться дозволено лишь избранным. Вот СВОЯ добралась. И играла. Всегда. Чисто. Технично. Мелодично. Со светом, добротой и безграничной нежностью. Хардкор и лязг я вписывал сам. Жаль, допер лишь сейчас. Хотя хорошо, что вообще допер.
– Мы с Севой ели кашу. А для тебя я нажарила пирожков – с мясом, с картошкой и с яйцом, – болтала Милка, указывая на последовательность в блюде согласно начинке. – Кофе? Чай? Компот?
– Один хер, – отбил я. Но потом учел шакалившее организм давление и все же сделал выбор: – Пусть будет компот.
– Севолод тозе пижок хосет! – с напором припомнил сидящий у меня на коленях «Добрыня».
– Держи, сын, – выдохнула, подавая тот, что с картошкой.
Малой схватил двумя руками и вплотную прижался носом.
– А-а-ах, – выдал с кайфом. – Лепота!
СВОЯ засмеялась.
– Это он от деда научился.
Я только кивнул.
Накидались и поперли к морю. Втроем. Верняк, вчетвером – псина же тоже в строю. Как пацану и обещали, вместе в воду зашли. «Добрыня» в специальном кругу греб, так что… Подплыл к Милке, внаглую скользнул ладонями по изгибам и потащил на себя. Визуально намотал впечатлений, как скинула халат на берегу – следовательно, хуй уже стоял. В контакте же по стволу вальнуло жаром. Дернулся, пальнув ей по животу. Она заалела, но, ясен хер, оставила без комментариев.