– Рус… – вытянула Милка, врезаясь мне в плечи ногтями.
Я знал, что внутри нее узко. Но на спазмах жара и теснота стала запредельной. Толкаясь, думал, с хуя шкура слезет. Думал, блядь, и не останавливался. Дошел до упора и заработал. Скорость держал в одном темпе. Ровно. Точно. С паузой у полыхающего дна.
СВОЯ дышала в шею, кусала плечо, лизала мочку и тянулась губами к моему рту. Поймал. Поцеловал с напором.
Толкнулся резче. Еще сильнее. И замолотил.
Мощно. В отрыве. До рыков.
И Милка снова вся затряслась.
Растягивая ее, раскатывал себя. Сука, размазывал. Пока разрядка не вынесла из тела мозг, пульс, сердце… Ебаный ад, все нутро.
– У меня такое чувство… – ударила СВОЯ через какую-то четверть минуты, – …будто я вся – вода… Растекшаяся. Кипящая.
Я усмехнулся и, приподнимаясь на локтях, вынул из нее член. Поцеловал в губы, щеку, нос.
И выдохнул:
– Люблю тебя.
– И я тебя, Чернов.
Не успела эта фраза качнуть воздух, как с улицы вальнуло шумом – рокот движка, лай собаки, стук в ворота.
– Че за на хуй? – хрипнул я.
– Тук-тук, тучат, – нервно хихикнула Милка, подражая сыну.
– Если это тот самый сосед, ебаный гондон, за леской… – тихо бесился я, натягивая штаны. – Я ему, блядь, щас намотаю. Вместе с поплавком.
Со лба текло. Взмок как скотина. Да и сердце еще выбивало ребра. Утираясь, пытался выровнять дыхалку.
СВОЯ одевалась молча. Но со смешками.
Замерли оба, когда заколотили уже в дверь.
– Лю-ю-юд-ка! Дочка, открывай! Холодец тает!
– Еб твою… – прорезало тишину.
И, стоит отметить, уронил ругательство не я. Милка.
Сам разматерился, когда увидел через штору тень отца и услышал его притрушенный бас.
– Черновы! Проверка позиции! Открывать, едрен батон! – это он врубил, судя по всему, нам. А потом к теще и матери с комментариями обратился: – Ха! Ну что, устроили, значит, еблевое побоище. Немудрено. Год же боекомплекты копили. Глядишь, второй внук не за горами!
– Ну не за горами, и слава Богу, – выдала мама.
– Слава! – поддержала теща и перекрестилась.
Я вздохнул, взглянул на приглаживающую волосы Милку и пошел открывать.
Глава 87. В венах кровь моя течет – и дедов, и отцов
Только вышли с Милкой за порог, понеслось.
– Зятек! Живой! Родной! Ой, не могу… – гасила теща сиплым и ломанным, идущим из самых глубин, голосом. Прижимая ладонь к груди, то ли плакала, то ли хохотала – хер поймешь. Одно точно – объемы под «леопардом» ходили. – Дай расцелую, – выдав намерение, тотчас его исполнила. Я принимал на уверенном. Пока теща, закончив с дежурными объятиями, сварливо не заорала: – Людка не обижает? А то я ей…
– Хорош уже, – обрубил глухо. Со всем уважением, но настоятельно. – У нас все по уставу. Не лезьте со своими разборками во внутреннюю дисциплину. Сами порешаем.
– А я че?.. Я ниче… – забормотала, сдуваясь. Плечи опали. Воинственность схлынула. Слезы в глазах встали, как ширма на границе радости исключительно сильного, много повидавшего и не привыкшего сдаваться человека. – Я только рада!
Кивнув, позволил ей после экспрессивного всплеска ладонями повторно обнять.
После влилась моя куда более сдержанная мать.
– Сына, – вальнула, прижимаясь. И если с тещей держался, то тут за грудиной дрогнуло. Крепилась же, вдыхала, гладила… То ли в разлуке дело, то ли в смертельной опасности, по краю которой все эти месяцы ходил, то ли в наличии «Добрыни» – эмоционально, без перекладных, рванул в ранее детство. В те дебри, в которых нуждался в ней, и которые, казалось, забыл. – Хоть бы показался, а! – заругала по-доброму. – Переживаем ведь! Скучаем! Ждем! – акцентировала, задевая все глубже. – Слышишь меня? – со счастливым смехом обхватила ладонями лицо. Разглядывая, вслух проговаривала: – Жив, здоров, не исхудал?
– Звонил же, – напомнил с угрюмостью, за которой тупо прятал все, что расшевелила. – Порядок. Все путем.
– Должна же я убедиться! Воочию!
– Да не гони…
Но на ребра давило.
Скучал же.
И по разбалтывающей нутро нежности матери. И по бесячим наездам отца.
– Угу, угу, – забухтел батя, будто мысли мои прочитав. – Гляди, какой взрослый… Большой да важный. Вырастили. Воспитали. А он теперь и поздороваться не заедет. Это я, отец, – с нажимом, – трясти костями в жару да через весь город должен. Я, – шпарил с до боли знакомыми замашками. Настолько предсказуем был, что растянутое с ехидцей: – Понимаешь… – предвидел за секунду до того, как он выдал.
– Ты поругаться приехал? – вскинулся, мрачно сдвигая брови.
Отец скривился, демонстративно сплюнул, затолкал кепарь на затылок и полез обниматься. Чисто по-мужски – молча, нахраписто, крепко.