У меня в глазах темнота поплыла. Не от силы отцовской, вестимо. От шквальной волны, что ударила по груди.
Старый же. Батя.
Как ни держал лицо, внутри чиркнуло. Загорелось и пульсом пошло.
И вроде не разводили особо сырость, а синева Милкиных глаз заблестела.
– Ты че раскисла? – хрипнул, притягивая к себе.
– А не все такие деревянные, как ты, – гаркнул маячащий сбоку батя.
– Сначала: «Не ной», «Ты мужик или кто?», а теперь соплей ждешь? – выдал с усмешкой. – Воспитал же.
– Травма у тебя, я не пойму?
– Да отстань ты… – отмахнулся. За спиной застучало. Пятками по полу. – Разбудили нам «Добрыню», – выдал буром, а внутри так тепло стало.
Оборачиваясь к богатырю, просел при виде его округлившихся глаз.
– Мидеть?! – выдохнул малой, не переставая перебирать ногами.
И тут уже на серьезе потекло по нервам.
– Нет, сын, не медведь. Дед родной.
Батя фыркнул, снял кепку и опустился на корты. Сева – без остановок же – влетел ему в грудь снарядом. Влетел и заржал. Дед, затискав мелочь, тоже хохотнул. А через две секунды, якобы строгим голосом, напомнил:
– Где честь, боец?
И малой отбил – с четко поставленной ладошкой, с прищуром и с выдержанным замиранием.
Я смотрел на них и думал: вот оно звено. Связь. Чисто мужская линия.
Дед. Отец. Сын.
И каждый, так или иначе, зеркалил другого. В походке. В повадках. В голосе. В упрямстве. И в этой невозможной душащей любви, которую принято прятать за броней.
После, ясен пень, окружили бабушки. Окружили и захватили.
С одной стороны – моя мать:
– Где панамка? И ножки-то босые… Мил, скорей, дай нам сандалии.
С другой теща:
– Яблочко будешь? А булочку?
И снова моя:
– Писять хочешь? Пописаем?
Малой едва успевал крутить головой, поднимать ноги, отвечать и на все сразу реагировать.
– Караул, нах, – дохнул я, перехватывая взгляд СВОЕЙ. – Вы надолго? – жахнул родне без всяких вступлений.
Они, ясное дело, раскудахтались, но, черт возьми, и не думали обижаться. Накрыли на стол, расселись, вмазали по стопке той самой вишневой наливки… С холодцом-то, хули. Таская, трещали все активнее.
– Дед же с твоим рождением в запас ушел, – зарядил батя, прохаживаясь по мне взглядом. – Мать через пару месяцев на службу рванула, а он сидел. С рук тебя не спускал. Муштровал на раз-два. Не помнишь, нет? Ты у него даже на подушке «смирно» лежал. А в полгода кулак по команде сжимал.
– Ой, а Люда в полгода уже первые слова говорила! – врезалась в этот лютый бред теща.
Мы с Милкой только переглядывались. Мама хохотала.
– Вообще не плакал. Головой клянусь, ни разу не слышал, – поднимал градус батя. – На первом дне рождения уже строевую отбивал. Не помнишь, нет?
– Это моя Людка в саду всю группу читать научила! Воспитутка – в запой… А эта, – наваливала, хитро кивая на дочь, – всех накормит, вымоет, по горшкам раскидает, спать уложит, сказку прочитает, позаплетает, занятие проведет…
– Мам, ну что ты сочиняешь?! – вспылила Милка. – Не перегибай.
– Ну ты, пасатри! – засвистела теща, возмущенно треская ладонью по столу. – Все-то она лучше матери знает! А мать, получается, врет? Мать врет! – ударила мощнейшим тоном. Никто не удивился. Даже наворачивающий оладьи под повидлом «Добрыня» не шевельнулся. Эта теща… Очевидно, у нас у всех она уже в крови. – Мне поднять архивы?!
– Какие еще архивы? – вздохнула жена, устало потирая висок.
– А тетя Ира для тебя не авторитет, что ли?! Она все помнит! Все подтвердит! И эта… Как ее?.. Райка-руки-крюки! Она, между прочим, в то время кухаркой в саду работала.
– Тоже мне архиваторы, – буркнула СВОЯ.
Я высадил на стол локоть и, растянув под носом большой и указательный пальцы, прикрыл тянущийся в ухмылке рот.
– Вот именно! – жахнула теща. И скомандовала, поднимая стопку: – За архивы!
И мерялись полкан с комерсшей, пока до высшей кондиции не дошли. А как дошли, то затянули «Там, где клен шумит…».
– Ой, ну зачем же такие грустные песни? Давайте что-нибудь веселое, – перенаправила мама, промокая платком уголки глаз.
И эти двое, раскинув крылья, врубили «Дельтаплан».
Мама подпевала. «Добрыня», сверкая всем набором зубов, с восторгом аплодировал. А мы с Милкой, покачиваясь, целовались. Само собой, не с языком. Но так – хорошо вприсоску. И никто нас не остановил.
– Все! На рыбалку! – скомандовал батя ближе к вечеру. – А то с этими бабами можно и характер потерять. Да, Всеволод?
– Всеволода еще попробуй испорти… – засмеялась мама. – Там не характер, а бронепоезд. Только на рельсы поставь, и попрет.
Я хмыкнул.
И подумал: как бы нас ни корежило от закидонов родни, пока у нас есть эти посиделки, держится семья.