А это, хоть ты тресни, счастье. Не громкое. Но настоящее.
Глава 88. Если б не было тебя…
– Ты че, в танке? Че нахлобучил? – рубанул, косясь на ватную ушанку бати. – Жара же. Сам орал, что плавишься, как сало на сковородке. После всего… упаковался, блин.
– Ыба! – гаркнул не сводящий глаз с поплавка «Добрыня».
Вскочил на ноги, лодка даже не качнулась, но я на рефлексе придержал за локоть, чтобы на эмоциях за борт не ушел.
– О, гляньте, заговорил… – пророкотал батя с исключительным спокойствием. – Зато комары мозги не грызут, – пояснил со знанием дела. На подсказки внука, ухмыляясь, все так же без напряга взялся подсекать. Ближе к поверхности удочку начало вести. Сева заорал, предвкушая размеры улова. А батя, поддав корпус назад, запыхтел сквозь зубы: – Ты посмотри… Сволочь какая… Гад морской… Сюда иди… Сдавайся, падла…
– Ыба! Давай-ся! – подхватил малой.
– Не дергай ты, сорвется, – просипел отцу, перетягивая «Добрыню» себе между колен и закрепляя там. – Мягко веди. Одной линией.
– Не учи ученого, е-мае… – рыкнул батя, но совету последовал. И как только над поверхностью воды блеснул пузом здоровенный луфарь, от души загоготал. – Аха-ха-ха! Хороший какой! Зубастый! С метр будет! Е-мае! Махина!
«Добрыня» от восторга аж присел. Повиснув на моих коленях, на пару секунд притих. А потом, когда чешуйчатый благополучно плюхнулся на дно лодки, взвился как пружина вверх.
– Ыба! Ыба! Ыба! – кричал, отбивая чечетку.
Батя еще давай показывать луфаря вблизи. Потрогать позволил. Счастью Севы не было предела.
– О-о-ф… Нисе-бо! Байшой фост!
– А то. Целая подводная лодка, – важничал отец. – Зубы, глянь, какие, а…
– Огомные, – заключил «Добрыня», округляя глаза и сотрясая руками воздух.
Старый со смехом потрепал его по макушке и, хрустнув костями, уселся обратно на банку.
– Все, братцы, – хрипнул довольно. Вытирая под ушанкой пот, заключил: – На уху есть. Не стыдно возвращаться.
– На уху? – хмыкнул я, бездумно обнимая сына. – На весь поселок варить собрался?
– Да хоть и на весь… Почему нет?..
– Ну-ну.
– Алексей и Михаил должны подтянутся. Понятно, что семьями. А там еще… То ли сослуживцы твои, то ли однокашники из академии, то ли все в куче.
– Сообщаешь, как всегда, вовремя, – буркнул я, слегка ошалев.
– А че нам?.. Главное, чтобы стол не пустой был. А с нашими хозяйками – это исключено. Остальное по ходу дела отладим, – заверил с тем же спокойствием. А потом, резко переключившись, вдруг без каких-либо прелюдий зарядил: – Я че сказать-то хотел… Повезло тебе с женой, е-мае. Как смотрит на тебя, замечал? Как на старшего. С уважением. С лаской. От души угождает. Все при том, что стержень в ней самой – железобетон. А почему? Потому что любит. Как есть любит. С возрастом такие вещи, знаешь ли, невооруженным глазом видишь, – акцентировал, покряхтывая. – И ты, смотрю, остепенился. Гибче стал. Проще. Человечнее. Сам, чуть что, ее глазами ищешь.
– Да не грузи, – толкнул я глухо. Каждое слово отца гвоздем входило в броню. Нутро под ней заныло и тотчас забродило, давая максимально неловкую хмельную реакцию. – К чему этот треп?
Но бате – хоть бы хны.
– Зная тебя, честно, и не думал, что вы с Людмилой Ильиной… кхе-кхе… – прокашлялся, когда я, ясен хер, мрачным прессом даванул, – …что вы вообще когда-нибудь на одной волне сойдетесь. Даже планов таких не строил. Представь мое изумление, когда здесь, – кинул взглядом за плечо на дом, – вас вдвоем застали. Думал, разорву тебя. Ну потому что… Знаю же подлеца! Такую девчонку попортил! Жалко же… Жалко, – пробрюзжал и, заморгав, так тяжело сглотнул, что у меня внутри все сжалось. А когда отпускать стало, долбаная часть со свистом ушла вниз. – Потом беременность… – пробормотал, глядя на беззаботно пританцовывающего в кольце моих рук «Добрыню». Сцепляя пальцы на запястье, с трудом держался, чтобы не стиснуть мелкого. От него сейчас штормило, мать его, аж вело. – Снова думал, убью… Но сошлись. А потом, смотрю, притерлись. Срослись. Выстояли. Знаю, что тебе на горло своему характеру пришлось наступать. Вот тем, что смог – горжусь, – выдал, прижимая ладонь к груди, словно под гимном стоим. – Семья – самое дорогое. Что бы вокруг ни творилось – цени, береги, держи. Не просри.
Я увел взгляд за горизонт. Зарево заката било по глазам, как сварка. А я не моргал даже. Не мог. В каком-то оцепенении застыл. Чтобы разбить, пришлось скрипнуть челюстями. За скрежетом пошли медленный вдох и постепенное расслабление окаменевших мыслей.
– Не просру, – все, что смог выдавить.
Не для красного словца. Спустя этот адский год был уверен в том, что буду – бля, буду – шеймить свою сраную гордость, учитывать интересы Милки, присматриваться, прислушиваться и выводить нас в плюс.