Батя кивнул. Похлопал по плечу.
И замолчали оба.
Только Сева, расслабившись, бубнил что-то и молотил пятками по дну лодки до самого конца рыбалки.
Швартанулись. Вытряхнули улов. Побрели к дому.
Там, как и предполагалось, уже вовсю движ кипел – раскладывались столы во дворе, носились скамейки, стелились скатерти и половики, гремела посуда. От печи в саду шел дым и разлетались охренительно-вкусные ароматы еды. На кухне, судя по мелькающим в открытых настежь окнах силуэтам, суета дублировалась – под руководством моей драгоценной тещи что-то резалось, шкворчало и душилось.
Я искал СВОЮ. Побоку на всех.
Но только мы с батей ступили за ворота, нас окружили. Братья, невестки, племянники, сослуживцы, бывшие сокурсники – все лезли обниматься.
– А ты че думал? – выдал Айдаров. – Год миновал! Мы же договаривались! Только пошел слух, что ты вернулся – все мигом организовались.
«В рот ебать, какая радость…» – мрачно крутнул в голове, как только вычленил в толпе Косыгу.
Сердце забомбило очередью, словно могло этого патлатого падлу расстрелять.
– Ну че? На месте былой славы… – толкнул, со смехом раскидывая свои лапы. – Че ты как не родной? Скажи, что не скучал… – топил с привычной легкостью.
– Гнида, сука. Не хватало тебя, как мозоли в рейде. Еще лет сто прожил бы ровно, – бахнул, не повышая тона.
Но обнял гада.
Потому что знал, что больше к моей Милке не полезет, что бы ни чувствовал. А если и полезет, она дистанцию выдержит.
– Как ты? Не женился? – двинул я, подхватывая на руки кружившего рядом «Добрыню».
– Не всем так везет, Чернов, – быканул Косыгин со своей фирменной ухмылкой. Задержал взгляд на малом. И отметил: – Все больше на тебя похож.
– На кого же еще?.. Мой же, – отбил я.
– Говорю же, счастливый.
Пацан заерзал, закрутил головой. Пробивая взглядом по все еще пустым столам, явно искал, что схомячить. Проголодался в море – как пить дать. Милка это, очевидно, раньше меня поняла. Подошла к нам с бутером – маленькой, будто специально для «Добрыни» жареной котлетой на куске хлеба.
– Держи, рыбак, – шепнула, подавая мелкому перекус. Тот сходу повеселел. Схватил, вгрызся и начал так жадно жевать, будто мы его неделю не кормили. Я усмехнулся. СВОЯ – тоже. Только потом, глянув на Косыгина, поздоровалась: – Привет, Жень. Давно не виделись. Как дела? Как работа?
– Все отлично, Людмила. Привет! Сама как?
– Хорошо, Жень, – шепнула, выдавая счастье тоном и глазами.
И все бы ничего. Все заебись. Все под контролем. Но то, как Косыгин смотрел на нее – с немым, сука, обожанием – при всей уверенности, расхуярило мне диафрагму.
Он не мог ее не любить. Я не мог на это не реагировать.
Меня всегда, мать вашу, будет задевать. Так или иначе.
Терпел, тупо считая, сколько секунд он на нее так пялился. Не дикарь же. Держал табло. Но стоило Милке забрать сына и уйти в дом, повернулся всем корпусом и, нависая, вбил последнее китайское предупреждение:
– Ты, если с фильтрами не умеешь, вообще, на хуй, на нее не смотри. Заебал.
Тон ровный. Без наезда. Но с глаз предохранитель уже снят.
Косыга залился красками.
– Соррян. Не спецом, – выдвинул сипло. – Твоя же…
– Вот именно – моя, – продавил я жестко. – Даже пасть свою не разевай.
– Да понял я. Понял. Дружба выше. И семья ваша не вызывает вопросов. Ненароком получилось.
Я стиснул зубы. Кивнул. И двинул в дом, намереваясь принять душ. Там, конечно, черт знает что творилось. Все носились и орали.
– Люда, соли мало! А я говорю: мало! Добавь!.. Так, салат пора заправлять! Че он вхолостую преет? Где соус? Тоська, ты еще его колотишь? Это тебе сметана на масло, ой ли?! Сюда быстро! Та-а-ак… А морковку кто резал? Ну что за люди?! Что за люди?! Крупно, Тося, крупно! Доведете меня! Нож в мойке кто вот так оставил? Я спрашиваю, кто оставил?.. Тоська, поедешь ко мне! Ой, поедешь! Я тебя жизни научу! – в главных ролях ходила, как я сразу подметил, теща. – Дай ребенку блинчик! Что ты за мать?! Да зачем с творогом, Люда? С мясом! Он же мужик! С мясом! Господи, все сама! Все сама! На, ти, ти, соколик, Всеволод Русланович, бабин пирожочек, – резко сменив боевой тон на сюсюкающий, защебетала с «Добрыней». – Голодный, да? Ну все, все… Ешь, не спеши ток. Бабуля тебя ни-ког-да в обиду не даст! Пусть зарубят себе все на носу!
– Уймись уже, – строго приструнила Милка. – Помолчи, Бога ради, хотя бы пять минут…
Я усмехнулся и зашел в ванную.
Там тише, конечно, не стало. Все слышал, пока мылся. Еще и замок кто-то периодически вырывал.