– Че ты прешься? Че ты прешься? Не видишь, заперто?! – и тут успевала теща.
– Так ведь непонятно… – узнал я голос одного из тех, с кем первые полгода шерстили приграничье.
Блядь… Ну теще-то похую, кого воспитывать. Хоть с погонами, хоть с медалями, хоть с боевым, сука, ранением – поблажек не дождется никто.
– Мне табличку повесить? Сказано-велено: по нужде – на улицу! Хоть в море ссыте! У нас канализация не резиновая!
– Господи, мама… Простите, офицер…
– Да какой офицер, Мила… – со смешком пришел в себя Бастрыкин. – Игорь.
– Да, Игорь, извини… У нас мама недообследованная…
Я хохотнул и вывалился в коридор. На выходе дернул Милку за руку и, не расшаркиваясь, увел в комнату.
– Идем. Найдешь мне чистую одежду, раз у нас гулянка.
В спальне мы, ясен хер, задержались. Как пацан, закреплял позиции. Взял ее губы. Вкус натаскал. После даже перебивать куревом не захотел. Сел за стол вместе со всеми. Батя неожиданно уступил место во главе.
– Это твой вечер, – брякнул и ушел к братьям.
Без лишних слов. Просто передал командование.
Я разлил горючее всем, кто рядом сидел и изъявил желание. Подхватил свою стопку. Поднялся. Все остальные – даже дети – подорвались следом.
«Хер знает, что говорить… Не балабол же…» – пронеслось в голове.
Но молчать – тоже не дело.
Выдохнул. Прошелся взглядом по лицам.
Теща. Мать. Отец. Братья. Родня. Друзья. Сослуживцы. «Добрыня». Милка.
– За дом. За всех наших. За СВОИХ, – выдал без нажима.
Но вложил все те чувства, которые тянули в малую родину.
– За СВОИХ! – громыхнули гости хором.
Хлопнули и осели на лавки. В моей тарелке нисколько не чудесным, но самым родным образом лежал фаршированный перец. Горло сдавило. Не за вилку схватился. А за Милку. Пустив руку по хрупким плечам, сдержанно прижался губами к виску, волосам… Ею и закусил. Без слов. Хоть глотку и плавило «спасибо», вытолкнуть его не смог.
Милка, вскинув взгляд, с нежной улыбкой зарядила:
– До гари, боец?
Я не спасовал.
– До гари.
И она сама поцеловала. Просто прижалась губами, а меня рубануло разрядами.
«Добрыня», медведь, естественно, всю малину испортил –вцепившись Милке в платье, стал карабкаться вверх, пытаясь встать на ее колени ногами.
– Ты че творишь? – ругнул я резко. Он накуксился. Но зареветь не успел. Я забрал к себе. Вручая кусок отбивной, пояснил: – Либо сидишь, как положено. Либо отправляешься в свой стул.
– Неть, – мотнул головой. Все еще хмурый, высунув язык, он принялся полным ходом облизывать биток. – Селовод не хосет в свой стул, – озвучил противным от вредности голосом. Но особые усилия приложил, чтобы, сотрясая раскрытой ладонью, сообщить: – Там нет еды!
Все, включая Милку, захохотали.
Я улыбнулся. Но тон держал.
– Тогда веди себя как мужик.
– Хойосо, – согласился уже на позитиве. А после, крутанув головой назад, обезоружил: – Лю, – жахнул, прикасаясь жирным пальцем к моим губам. – Па-па, – со всей тщательность выговорил. И повторил: – Лю.
Я двинул плечами, чтобы незаметно ослабить вспыхнувшее под ребрами жжение. Прочистил горло.
И прохрипел:
– Я тебя тоже… Люблю.
«Добрыня» засиял. И вернулся к своему битку.
А я застыл, не зная, как все-таки, сука, дальше дышать.
– Ой, ну ешьте, что сидите? – выручила теща воплем. Отвлекая толпу, она даже подскочила. И, размахивая над блюдами салфеткой, включила режим агрессивной рекламы: – Печенка свиная в виде рулета – с яйцом, зеленью и моей душой! Рыба, жаренная в кляре, от сватьи – отменная, я проверяла! Желудки куриные в сметане – кто не попробует, того догонит! Индейка, мать ее, по-голливудски – три часа с ней возилась! Салаты «Мужской каприз», оливье, винегрет, ми-мо-за – плохо не будет, майонез домашний! Холодец из петуха – неповторимый! Нигде! Вот вам крест, нигде такого не отведаете! Так, теперь по икре – кабачковая, баклажанная, изысканная! Не для понтов, но пальцы сгрызть можно, как вкусно! Морковка по-корейски – настоящая! Это ж меня настоящий кореец учил! Секреты не выдам, хоть запытайте… Аха-ха-ха… Пирожки!!! С капустой и грибами! С картошкой! С ливером! Картофель – самый молодой, аха-ха-ха! Котлетосы, блины, битки, бризольи-и-и! Лапша домашняя с подливой! Голубцы и фаршированные перцы от моей умницы-доци! И-и-и короночка от свата: уха с пылу, с жару! Милости просим, дорогие гости, – закончила представление с зашкаливающим все нормы радушием.
– Почему твоя мать на рынке, а не в кино? – пробубнил я Милке.
– Тихо, – засмеялась она. – А то услышит и пойдет пробоваться. Представь только… Ее никто не остановит. Любую охрану прорвет.
– Если вызовут спецназ, обещаю дать ей фору. Чтобы прям до верхушки успела.