Выбрался на улицу. Накинул капюшон. Увязая в ебаном снежно-глиняном дерьме, двинулся к точке, где обычно куковал, глядя на сползающую с гор слякоть.
Сел на валун. Водрузил предплечья на колени. Бесцельно зачиркал спичками – одна вспыхнула, но тут же сдохла, вторая сломалась, третья даже не загорелась.
Зябко. Но это могло быть и не от холода.
Грудь высоко вздымалась. Сердце в нагрузку шло. Глухо. Туго. На убой. Нервы тросами напряглись. Дерни хоть одну – сорвет чеку.
Живы? Все, что я, блядь, хотел знать.
– Сигарета есть? – спросил проходившего мимо бойца.
Тот молча кивнул и сунул мне в ладонь помятую пачку с остатками роскоши в количестве двух штук. Достал одну, кое-как прикурил. В горле сходу заскребло, будто наждаком прошлись. Затянулся глубже и задержал дым, пока не зажгло слизистые.
Планомерно выдохнул.
Ветер выдрал дым из легких, будто куском мяса взял. И загнал за воротник мокрые лапти снега.
Где-то вдалеке хлопнуло – может, склад догорал, а может, зверь на мину напоролся. Нутро среагировало рефлекторно – сжалось, как перед атакой. Секунда. Две. С горячей судорогой отпустило.
Снова затянулся, глядя в пустоту.
Смолил быстро, не чувствуя ни вкуса, ни тепла. Только едкую горечь на языке и тяжесть в груди.
Прищурился, глянул в мутное небо. Сизые тучи напоминали мои прокуренные легкие.
Выдохнул сквозь зубы.
На кой-то хер вспомнил то, что всегда топил поглубже.
Вытащил, блядь.
Когда попали на дачу, ни Библиотека, ни Мышь употреблять не захотели. Ну и хуй с ними. Уговаривать никто не собирался. Попросили только соорудить пожрать. Но Ильина и тут в глухой отказ ушла. Пока Маринина не взялась за сковородку и не испоганила десяток яиц.
Вонь в кухне повисла, будто на полигоне маскхалат сожгли.
Пришлось открыть все окна и двери. Настежь.
– Ой, Люд, ну приготовь ты что-то этим бегемотам, – заканючила Маринина, не чувствуя себя ни хрена виноватой. – Ты же умеешь!
Библиотека сидела, вжимаясь в спинку кухонного уголка, будто ее в любой момент на штык поднимут.
Она одна даже в душ не пошла. Не знаю, чего конкретно боялась. Косыгин, скалясь, предположил, что подглядывания. Вполне вероятно. Она же и в сухие вещи переодеться отказалась. Только олимпийку поверх своего несчастного купальника натянула. Так с залипшими песком волосами-сосульками и осталась. Еще и в длинные рукава кофты, как в ремень парашюта, вцепилась.
– Я не знаю, что они едят, – открещивалась глухо.
– Да то же, что и все! – заявила Мышь.
Сидевший в стороне Косыгин заржал.
– Ага, грязь, порох, консервы.
– И железо, – добавил Айдаров.
Ильина тяжело вздохнула. Еще немного помялась. Но все же поднялась. Ни на кого не глядя, двинула сразу к плите.
– Ну, понеслась, – довольно растер лапы Жека.
Я, зажав зубами сигарету, молча сдавал карты.
Минут через десять в кухне запахло чем-то охрененно съедобным. А еще через двадцать Библиотека выкатила жареную с луком и тушенкой картошку.
Косыгин, да и остальные, стали, не пробуя, нахваливать. Я молча посмотрел на нее. Не торопясь, докурил. Опрокинул очередную рюмку. И лишь после этого взялся за закусь.
– Неплохо, – заметил ровно.
Библиотека к тому времени снова сидела в своем углу и смотрела в окно. Там бахал праздничный салют – красный, зеленый, белый. Блики отражались на стекле. И на ее лице.
В глазах неожиданно поплыло. Мотнул головой. Встряхнулся.
Снова выпил.
– Ильина, че ты как неродная? Давай к нам, – зарядил Косыга, ухмыляясь. – Поешь. Голодная же!
Я ненароком поймал ее взгляд – настороженный, как у загнанного зверя.
За грудиной что-то скрутило.
– Нет, я не голодная.
– Ну хоть сыграй с нами!
Она тупо отвернулась.
Но Жека не унимался. Звал и звал, как заведенный. В какой-то момент даже сунулся к ней. Чуть внаглую со стула не сорвал.
– Твою мать, Людмила. Я тебя на руках отнесу.
– С ума сошел! – вскрикнула Ильина, шарахнувшись от него, как от бомжа.
Косыгину, естественно, хоть бы что. Заржал, конь педальный.
– Идешь? Или я несу?
Она дернула губами, давая понять, как он ее бесит. Вроде хотела сказать что-то не очень приятное, но смолчала.