Стреляющие по телу судороги сдавили горло.
Начал двигаться, чтобы не разнесло. Толчки были рваными, как очередь из ПКМ. Отдавались жесткими ударами в паху. Член вибрировал, как перфоратор. Узел в животе задрожал, готовясь лопнуть.
Губы дрогнувшей в один момент Библиотеки влажно мазнули меня по ключице, и липкий жар вдруг сменился провалом под лед.
Оглушающим. Пронзительным. Разрывающим.
Хлесткий разряд, вспышки по нервным точкам, и тело свело бешеными судорогами удовольствия. Выброс выжег изнутри – яйца, пах, живот, поясницу, семенной канал. Член сжало пульсацией и замотало внутри Библиотеки, как коленвал на предельных оборотах. Выстреливал и выстреливал, будто я неделю не кончал.
Долго, ясное дело, не кис. Едва услышал сквозь грохот в висках собственный тяжелый выдох, подался назад. Внутреннюю поверхность бедер еще било дрожью, когда вынул. Точно так же без проволочек, сцепив зубы, стянул с члена презерватив.
Тот был в крови. Как и бедра Ильиной.
Нам не привыкать к ее виду, но по позвоночному столбу все равно шарахнуло пламенем.
– Все нормально? – спросил, как положено.
Не глядя на меня, кивнула. Пособирала свои тесемочки, запихала в карман и, запахнув олимпийку, заскочила в дом. Я подтянул штаны, выбросил в урну резину и пошел следом. Видел, в какой из комнат скрылась, туда и двинул.
Библиотека ничего не сказала, когда рядом лег.
И на второй раз согласилась, даже несмотря на то, что у меня больше не было презервативов. Вполне радушно обняла, когда навалился. Без лишних соплей приняла. Крепко сжала. Стонать не стонала, но губы кусала. Ногтями впивалась в спину. Горячо дышала. И смотрела неожиданно прямо – тонул в ее расширенных зрачках.
Залил колени, только дернулась. Краснея, обтерлась той самой олимпийкой и поспешно укуталась в простыню.
– Ты в обычной жизни вообще не разговариваешь? Только по уставу? – зачем-то зацепил ее, когда отвернулась спиной.
Промолчала.
«Хер с ней», – подумал я, закрывая глаза.
А утром нас разбудили.
Мои отец и мать.
Борт пришел, как и обещали. На рассвете. Небо только-только начало белеть. По приказу Трегубова загрузились первые счастливчики. Я был в их числе, не кинул.
Вертушка встретила холодом. Внутри тянуло металлом, керосином, застарелым потом. Да и сами мы, хули, благоухали будь здоров. Но настрой у всех стоял приподнятый.
Едва ротный скомандовал пристегнуться, «хер гитарного взвода» не к месту бодро затянул:
– Полечу домой, как птица… Полечу, как птица, я!
Бойцы засмеялись. Кто-то даже поддержал этот сиплый блюз.
Мне зажало грудак. Изнутри.
Обняв ебаный автомат, прикрыл глаза.
– Я прижмусь к тебе щекой, ты смахнешь слезу рукою[1]…
Борт дернуло вверх, и сдавило уже не только нутряк. Стиснуло всю башку. Открыл глаза, когда горные массивы уже расползались внизу.
Сорок долгих минут, и посадка.
На базе сдали стволы, сбросили в общую кучу бушлаты. Душ – по очереди, но я влез без нее. Сильно не рассусоливал, сбил основную грязь, чтобы дышать можно было без противогаза. Вытерся тем, что попало под руку, натянул гражданку, сгреб документы, и дальше.
Связь воскресла только в аэропорту. Долбаный рейс задерживали из-за погоды. Хуй знает на сколько. Сначала взбесило. А когда увидел сообщение, стало похер.
Мама:
Родили! Состояние стабильное. Мальчик – 4100, 53. Поздравляю!!! Позвони, как только сможешь.
Показалось, что рухнул с высоты и глухо ударился грудью о землю. Горло перехватило. В ушах зазвенело. Зарябило в глазах.
Родила. Все нормально. Сын.
Внутри что-то сжалось. Не резко – крайне медленно и дико мощно. Неотвратимо, как гидравлический пресс. Сердце гулко стукнуло о ребра. Потом еще раз. И еще. Я вдохнул, но воздух не сразу зашел.
Живы. Порядок.
Провел по лицу влажной ладонью.
В груди забилось странное ощущение. Не тревога. Но и не радость.
Осознание.
Вдохнул. Выдохнул.
Перечитал сообщение еще раз.
Пошатывало, когда обратился к сидящему рядом товарищу.
– Слышь, а что это за цифры?
Сам никак не мог их обработать.
Буданов скосил взгляд на экран, прищурился.
– Вес и рост.
– Это не мало?
– Это дохрена! – отбил Кислицин.
– Залил так залил, – заржал Буданов.