Грудь у нее поднималась быстро, но дыхание каким-то чудом оставалось тихим. Куда загоняла волнение – загадка, которую я, глядя сверху вниз, пытался просчитать.
– Ильина?
Поймав пальцами края рукавов, сжала кулаки. Качнулась, вытягиваясь, словно я ее в строй вернул.
Странная, пиздец.
В груди что-то сдавило. Остаточный эффект.
Размыкая контакт, перевел взгляд в сторону.
– Никто тебя не тронет, – еще раз повторил.
Она резко вдохнула. Зашевелив губами, не сразу говорить начала. Но в какой-то момент все же выдала:
– Что… Что значит «взял всю ответственность на себя»?
– Значит, что для тебя вопрос закрыт.
– Подполковник… Отец наказал тебя?.. Как?
– Не сдохну.
Заметив, что она порывается поднять взгляд, задержал дыхание. Но тревога оказалась ложной. Так и не посмотрела.
Резко развернулся и зашагал прочь.
Не анализировал. Выжег из мыслей и не возвращался, пока отец не сообщил радостную весть. Да и потом – по факту, не углубляясь.
Только во время родов накрыло.
Грудь ходила, будто отжал три сотни от пола. Перестроился, стабилизируя. Рывком выпрямился. Пока одевался, в голове гудело. Но покидал ванную уже на других оборотах.
Выверенно. Слаженно.
Пройдя по коридору, без заминок вошел в спальню.
– Что с температурой?
Люда встрепенулась. Краснея, прошила взглядом.
Сердце толкнулось в ребра, но не застучало. Сжалось, как тварь. Дало заднюю. Вовнутрь съебалось, разверзая вокруг себя такую воронку, что засквозило.
Секунду не дышал. Не шевелился.
– Тридцать шесть и девять, – прошелестела вымученно. – Но это немного. Мама говорит, что от долгого крика такое тоже может быть.
– То есть?.. И что делать?
Повисла пауза. Ни я, ни она не понимали, как ее разбавить. «Добрыня» разбил.Крутанулся на руках у Библиотеки, с дребезгом завел голосину.
– Я уже не знаю, что делать… – протянула, как никогда расстроенно. – Он кричит и кричит…
Я тоже не знал.
– Кормила?
– Да…
– Может, ему жарко, если тебе показалось, что горячий?
Шагнул ближе. Без слов забрал мелкого. Положил на пеленальный столик. Оперативно раздел, оставив в распашонке и подгузнике. Провел ладонью по животу. Он задрыгал ногами, замахал руками и свернул ор.
– Вот и весь диагноз, – заключил я.
Библиотека улыбнулась. Вроде как. С трудом сфокусировался на ее лице. В голове зашумело.
– Ой… Посидишь с ним? – обратилась на радостях. – А то у меня мясо разморожено… Готовить надо. Да и стирку загрузить не помешало бы.
– Давай, – выдохнул всухую.
Она тут же убежала.
Понял, что быть прижатым ладонью к пеленальному столику сыну не нравится, когда он начал кряхтеть и выкатывать губы.
Поднял. Сел в руки уже как влитой.
– Ну и что ты хочешь, «Добрыня»? – буркнул глухо.
Ответа, естественно, не последовало. Вместо него мелкий выдал громкий вздох.
– Без вопросов, ты молодчага, – усмехнулся я. – Нервы матери вымотал. Теперь давай в строй, – скомандовал, вытягивая ногу. – Запевай, – пристроил борзого на плечо вместо автомата. Он ткнулся слюнявыми губами мне в шею и по-солдатски замер. Я пошел – четко, как на плацу. В такт выдавал то, что знал лучше всего: – Славны были наши деды, закаленные в боях. – Шаг. – И парил орел победы на полтавских на полях. – Шаг. Сын выдохнул и вдруг затянул в такт. Не словами, конечно. Какими-то протяжными звуками.Будто загудел. Я подобного еще не слышал. Но не остановился. – Били турка, били шведа под знаменами Петра! – Шаг. – Раздавался гром победы, и кричали мы: «Ура!». – Шаг. – Ура! – Шаг. – Ура!
Шаг.
Когда марш закончился, сын заворочался. Повторил круг. И еще раз. И еще. До тех пор, пока Сева не перестал «подпевать». Скользнув щекой по моему плечу, прижался, вздохнул… и вырубился.
Я остановился. Качнул. Реакции ноль. Полный отбой.
Победа.
Ура.
Развернулся. В дверях Люда. Смотрит, будто я Берлин взял.
– Уснул?
– Так точно.
– Обалдеть… Вот это метод… Гулил, слышал? Это первый раз!
– Ну так… Подпевал же.
Она, сверкнув глазами, улыбнулась.
– Клади, – шепнув, кивнула на кроватку.
И тихо вышла.
Я не положил. Замер. Потому что улыбка эта вынесла мощнее, чем все, что было до нее.
Глава 18. Море волнуется три
– Встречай гостей, Людмила! Сейчас все будет! И провизия, и помощь, и матерая соляга! – прогремел Женька с ухмылкой, едва я открыла дверь.
– Доброе утро, – улыбнулась я.
Мама заскочила первой. Расцеловала в обе щеки. Обняла так крепко, что хрустнули кости и сжалось нутро. А после, отодвинув на расстояние вытянутых рук, критически осмотрела.