Та проклятая ночь такой длинной была… Как никогда.
К возвращению Чернова, конечно, привела себя в порядок: умылась, заплелась, нормально оделась. Встретила, накормила – все, как всегда.
Но боль-то осталась. Смотрела на него и губы закусывала, потому что грудь в эти моменты с такой силой простреливало, что из тела рвались не только слезы, но и стоны. Вторые сутки с этой болью жила, и уже казалось, что не выживу. А терпеть ведь еще три месяца, минимум.
– Знаю, ты не любишь бухих, – выдал Чернов хмуро. – Но я же не с корешами в подъезде квасил. Был день подразделения. Все пили. И я пил, потому что не пить – значит, проявить неуважение. Так положено.
Говорил фактами. Без эмоций. Без полутонов. С обычным военным размахом, будто командиру рапорт давал.
Но все же… Зачем-то пытался объяснить свою позицию.
Хоть Руслан и неправильно понял, из-за чего меня снова замкнуло.
Слава Богу, что не понял!
В груди защемило с такой силой, что вдруг подумалось странное: обними он сейчас, не оттолкнула бы.
Господи…
Не было никакого смысла во всех чувствах, что я рядом с ним испытывала. Я же это осознавала! Но никак не могла их преодолеть.
– Ну ты что?.. Не надо… Не объясняй… – выдала отрывисто и шумно. Бросившись к Севе, вернулась к сборам. Пальцы дрожали, но я делала вид, что просто спешу. – Я все понимаю.
– Что тогда? – спросил Руслан чуть хрипло. – Говори, как есть.
И меня снова накрыло: за ребрами – искрами, а по плечам и спине – мурашками.
– Ничего… Правда… Просто не высыпаюсь сейчас…
Руки продолжали суету – натянула на сына кофточку, поправила воротник, застегнула все кнопки. А сердце стучало где угодно, но не там, где ему положено быть – в горле, в висках, в злополучном животе, а там ведь и без того безумие творилось. С каждым выданным ударом волнение разносило дальше – то ли вибрациями, то ли эхом, то ли даже током.
– Вернемся, ляжешь, – решил Чернов. – Я побуду с Севой.
Не собиралась так делать. Работы много. Да и уснуть не усну. Но не спорила с ним, лишь бы уже свернуть этот неудобный разговор.
Глава 26. Все это было
Из дома выходили, действуя, как и во всем, слаженно. Обмениваясь одними только взглядами, без слов решали бытовые задачи. Я подержала Севу, пока Руслан натянул кроссовки и накинул кожанку. Он, забрав сына, задержался у двери, пока обувалась и одевалась я.
Когда я схватила сумку с документами и детскими вещами, опять переглянулись. Ничего не забыли? Вместе решили, что взяли все необходимое. Вышли.
Я закрывала квартиру на ключ. Чернов, опять же посматривая в мою сторону, вызывал лифт.
Ехали молча, глядя, как Сева с неутихающим интересом рассматривает движущуюся кабину.
– Внимание, опергруппа на месте. Ответственный командир «Добрыня». Лифт под контролем, – выдал Руслан с юмором, но с тем серьезным лицом и тем суровым голосом, от которых я моментально покрылась мурашками, представляя его самого на задании.
Посмотрел на меня после Севы, как мне показалось, рассчитывая на какой-то отклик с моей стороны. Но я не смогла даже улыбнуться. Сердце снова забилось тяжело и болезненно, разгоняя по телу какие-то партизанские сигналы – зашифрованные, но безумно тревожные.
Чернов двинул челюстями и застыл, будто окаменел на плацу.
А я вдруг поймала мысль, от которой внутри перекосило: как же сильно мне будет не хватать его после развода. Не понимала, когда успела так крепко к нему прикипеть. Но уже чувствовала – очень больно будет отрывать. Слишком глубоко вросли эти корни.
Едва вышли на улицу, Севушка поморщился на солнце. Я неосознанно потянулась с платком, чтобы промокнуть проступившие на его глазах слезы. Рус также машинально притормозил, позволяя мне это сделать.
Всеволод проморгался, поймал меня в фокус и мило заработал губами.
– Парень не промах. Мигом учуял… еду, – хмыкнул Чернов.
– Да я кормила его… Полчаса прошло… – растерянно толкнула я.
Всегда переживала, что сын может быть голоден.
– Он же обжора, – кинул муж. – И у сытого, между прочим, может быть желание… приложиться к сиське.
– Руслан… – выдохнула осуждающе.
Смутилась ужасно. Но так и не поняла, что больше задело: то, как он Севу обжорой назвал, или это грубое и пренебрежительное отношение к женской груди.
К моей груди.
Я и так из-за нее комплексовала.
С молоком она не только стала больше, но и изменила форму. Эти синие вены, крупные соски – ничего привлекательного.
Зачем я об этом думала?
Ответ был прост: все снова из-за Чернова.
Испытывала дикий дискомфорт и жутчайший стыд, когда он попадал на кормление и смотрел при этом не на Севу, а на мою грудь. Понимала ведь, к каким видам привык. Не то чтобы я хотела конкурировать… Просто неприятно было при мысли о неизбежном сравнении, которое будет явно не в мою пользу.