Те же тени. Та же дрожь. Та же невозможность отвести взгляд.
Пьянящий дурман. Без какого-либо алкоголя.
Руслан смотрел неотрывно. Глубоко в меня. И мне от него, еще до того, как прикоснулся, стало так жарко, что дыхание начало со звенящими порывами испаряться.
Тяжелые и жгущие ладони легли мне на бедра, смяли край сорочки и застыли.
– Сама снимешь? Или помочь? – выдал Чернов с пропитанной сексуальным напряжением хрипотой. Дыхание, в отличие от моего, оставалось выдержанным. Но в зрачках, вразрез внешнему контролю, плясал тот самый огонь, который он стремился перекинуть на меня. – Я не давлю. Просто спрашиваю, как для тебя комфортнее.
О, да, Руслан держал не только дыхание. Всю ситуацию. Как боец линию фронта – хладнокровно, сосредоточенно, четко.
В этой уверенности не было места сомнениям. Ни его. Ни моим.
Я стеснялась своего тела. Даже в тусклом свете ночника. Но взгляд Чернова и без всякого давления показывал: пути назад нет. Я не могла так поступить с ним. С нами. Да и, если уж совсем честно, страх оттолкнуть Руслана своими зажимами был сильнее опасений, что в новом виде я ему не понравлюсь.
Накрыв ладони мужа своими, я, сбиваясь на неровные свистящие вздохи, протянула их чуточку выше и застыла. Он все понял. И продолжил то, на что у меня не хватало решимости – поддев пальцами ткань сорочки, принялся медленно, а от того как-то слишком интимно меня от нее избавлять.
Не вытерпев накала, в котором так явственно ощущалось непривычное благоговение, я все же задохнулась. Мгновение, и грудная клетка попросту перестала мне подчиняться. Кислород застрял на полпути, спрессовавшись в тугой ком под горлом. Все ребра свело. Я инстинктивно подняла плечи, немного выгнулась и, едва удалось отфильтровать и вытолкнуть из себя увлажнившийся воздух, всем телом содрогнулась.
После, уже без сорочки, не в силах осознать, как именно Руслан меня ее лишил, опала, уходя в сторону холодного стекла. Он молча подхватил, твердо сжав мои плечи руками. Этот жест не казался грубостью, хоть и исполнен был довольно жестко. Чернов будто сам точку опоры искал. Замер же, выдерживая необходимую паузу.
Эта пауза, увы, была бесполезной.
В моих висках так громко застучало, что в какой-то момент я перестала слышать. Но прекрасно могла видеть – тело Руслана, от ключицы до пояса. Мускулы, которые визуально больше походили на стальные плиты, чем на живую плоть, сейчас подрагивали и раздувались в такт дыханию, которым он уж не так четко владел. Температура внутри Чернова росла стремительно. Это чувствовалось хотя бы по тому, что теперь он обжигал даже на расстоянии в полтора десятка сантиметров.
Через пару минут полного ступора его рука неспешно скользнула по моей спине и нащупала застежку бюстгальтера.
– Не надо… – воспротивилась отрывисто, едва не взорвавшись от того, что успело разбухнуть в груди. – Это оставь…
– Почему?
Если я дышала в каком-то ускоренном взвинченном ритме, то Руслан будто вообще не дышал.
Только смотрел.
Боже, как он смотрел…
Из-под потяжелевших век с той колкой жаждой, которая включала внутри меня неведомые точки отклика.
– Молоко… Потечет… – пояснила шепотом.
– Ну и что? Пусть течет, – отбил Чернов резковато. Пока я моргала, в надежде прийти в себя, а заодно и продышаться, еще больше ошарашив, заявил: – Ты мне целиком нужна.
Я сглотнула. Но возразить не смогла.
И…
Руслан, распечатав мою уязвимость, обнажил свой интерес.
Не только глазами, в глубине которых полыхнуло стремительным возрастанием влечения.
Но и словами:
– Охуеть, они классные стали. Просто пиздец.
И сам голос – он потерял всякую выдержку, отчетливо дрогнул от перегруза и упал настолько, что заскребло по ушам. Не из-за матов, которых я в речи Чернова практически никогда не ловила.
Именно из-за звучания.
Густого. Просевшего. Гудящего. На грани срыва.
Ему нравилось? Так сильно?
Застыла, будто пришпиленная. Его воспаленным взглядом, который продолжал курсировать от соска до соска, словно в этой путанице он непредумышленно сам на себя какой-то крепчайший приворот намотал.
Боже…
Он не просто принимал. Он получал удовольствие.
А я этим удовольствием захлебывалась.
Жар охватил тело полностью. И горело оно столь яростно, будто по коже прошлись утюгом. Беспощадно. С нездоровым вниманием к каждому миллиметру.
А я еще возьми и опусти взгляд… Руслан был в одних трусах – несостоятельных белых боксерах. Несостоятельных, потому что похоть Чернова разрушала саму суть их предназначения – скрывать наготу. Просматривались и полномасштабные объемы, и впечатляющий рельеф, и даже цвет кожи.