Изабелла сдержала стон. Ее тело, еще не оправившееся от эмоциональной бури последних дней, молило о пощаде.
— Сейчас, мам, — выдавила она, с трудом отрываясь от матраса.
Она спустилась вниз, чувствуя себя немного разбитой. В кабинете отца пахло древесиной, лаком и чем-то неуловимо официальным — запахом важных дел и ответственности, который всегда витал вокруг Джованни Рицци. Он сам стоял на стремянке, закрепляя тяжелую книжную полку, и что-то насвистывал себе под нос.
— А, дочка! — обернулся он, улыбаясь. — Коробка в углу. Будь осторожна, там все мое старое рабочее наследие, не растеряй.
Коробка и правда была внушительной и на вид очень тяжелой. Изабелла наклонилась, обхватила ее руками и с напряжением подняла. Бумаги внутри громко зашуршали, словно недовольные тем, что их потревожили.
«Только бы донести, только бы не уронить», — зашептал в ее голове навязчивый внутренний голос, пока она делала неуверенные шаги по направлению к письменному столу.
Именно в этот момент край ее носка намертво зацепился за подвернувшийся уголок персидского ковра. Мир опрокинулся. Руки предательски разжались, и коробка с оглушительным грохотом обрушилась на пол. Белая лавина бумаг, папок, блокнотов и конвертов с громким шелестом выплеснулась на паркет, мгновенно превратив аккуратный кабинет в подобие эпицентра взрыва в архиве.
— О, нет! — вырвалось у Изабеллы. Она стояла над этим хаосом, чувствуя, как по щекам разливается краска стыда. — Папа, прости!
Джованни уже спускался со стремянки.
— Ничего страшного, — успокоил он ее, хотя в его глазах мелькнула легкая досада. — Соберем. Ничего критичного там нет, старые заметки в основном.
Он принялся помогать ей, и они несколько минут молча складывали разлетевшиеся листы обратно в примятый картон. Изабелла уже почти закончила, как вдруг ее взгляд упал на одинокий лист, заскользивший под стол. Это была фотография. Не распечатка на простой бумаге, а качественное черно-белое портретное фото, будто из глянцевого журнала.
Она потянулась за ним, и ледяная волна прокатилась по ее спине, едва пальцы коснулись глянцевой поверхности.
На снимке был он. Лоренцо. Не старше, чем сейчас. Он смотрел прямо в объектив, его знаменитые, холодные как горное озеро глаза, были слегка прищурены. Уголки губ были подняты в едва уловимой, но безошибочно узнаваемой надменной улыбке. Он выглядел так, будто фотограф был его слугой, а весь мир — фоном для его безупречной фигуры.
Что эта фотография делала здесь? В доме ее отца? Среди скучных отчетов и официальных документов? Вопрос жужжал в ее голове, как пойманная в стеклянную банку муха. Любопытство вспыхнуло в ней с такой силой, что перекрыло и стыд, и усталость. Оно было жгучим, неудержимым, почти физическим.
Рука сама потянулась к темно-синему картону папки, из которой, судя по всему, и выпал снимок. На обложке не было ни названия, ни опознавательных знаков, только небольшой номер, написанный от руки. Пальцы Изабеллы дрожали, когда она развязала завязки и раскрыла ее.
Внутри не было аккуратно подшитых документов. Лежала стопка листов, исписанных знакомым, четким почерком ее отца. Это были не официальные протоколы, а что-то гораздо более личное — заметки на полях, вырванные из блокнота страницы, отрывочные фразы, подчеркнутые предложения. Словно она заглянула в самые поталенные уголки его рабочих мыслей.
И она начала читать. Сначала бегло, скользя по строчкам, а потом все медленнее, с все нарастающим чувством леденящего ужаса, который поднимался от самого основания ее позвоночника и сковывал все тело.
«Семья Феррари. Вито Феррари. Основатель империи. Подозрения в крупных махинациях с недвижимостью... Отмывание денег через сеть ресторанов «Vita»...»
«...установлены связи с определенными кругами из Неаполя... Фигуранты имеют криминальное прошлое...»
«Расследование 2018-2019 гг. Выстроена хорошая цепочка, но... Не хватает решающих доказательств. Почувствовал давление сверху. Письмо от начальства с рекомендацией «сменить фокус»... Дело приостановлено. Архив.»
И ниже, другим цветом чернил, будто добавленное позже:
«Сын. Лоренцо Феррари. Студент. Держится как наследник престола. Уверен в своей безнаказанности. Яблоко от яблони...»
Изабелла медленно, как в замедленной съемке, опустилась на корточки прямо на пол, не выпуская из пальцев злополучной фотографии. Она сидела среди разбросанных ею же бумаг, но не видела их. Она видела только надменное лицо Лоренцо и строки, написанные рукой ее отца.