За окном беззаботно щебетали птицы, и их трель показалась Изабелле нарочито-злорадной. Она с наслаждением представила, как швыряет в них подушкой. Внутри бушевала гражданская война: одно ее естество, ленивое и разумное, умоляло дать себе еще пятнадцать минут забвения, а другое, ответственное и потому невыносимое, язвительно напоминало о первом учебном дне, новых преподавателях и необходимости производить хоть какое-то впечатление.
С тихим стоном, больше похожим на предсмертный хрип, она отбросила одеяло. Холодный утренний воздух обжег кожу, и она окончательно проснулась, ощущая себя преданной и глубоко несчастной.
Спустя двадцать минут, все еще находясь в плену у морока, она спустилась вниз. Кухня встретила ее идиллической картиной: Мартина наливала в кружки душистый эспрессо, а Джованни, углубившись в финансовые сводки, доедал последний кусок круассана. Воздух был густ от ароматов свежей выпечки и кофе — единственная уступка, которую этот утренний час сделал для ее страданий.
— Доброе утро, соня, — ласково произнесла Мартина, оценивающим взглядом окидывая дочь. — Готова к покорению новых академических вершин?
Изабелла ответила невнятным мычанием, тяжело опустилась на стул и потянулась к графину с апельсиновым соком. Ее движения были нарочито медленными, исполненными протеста. Она намазала маслом тост с такой обреченностью, будто собиралась не съесть его, а провести с ним последние минуты перед казнью.
Джованни заглянул поверх газеты, его взгляд встретился с взглядом жены. В их молчаливом диалоге промелькнула тревога. Подобная вальяжность в столь ответственное утро не сулила ничего хорошего.
— Изабелла, ты уверена, что успеваешь? — осторожно спросил он, откладывая газету.
Девушка лениво скосила глаза на массивные настенные часы с кукушкой.
— Еще куча времени, — буркнула она, отламывая крошечный кусочек тоста. — У нас занятия всегда начинались в девять. Это священное правило всех приличных университетов.
Джованни покачал головой, и на его лице появилось выражение легкой досады, смешанной с заботой.
— Дочка, здесь другое расписание. Первая пара начинается ровно через двадцать пять минут. В восемь ноль-ноль.
Словно кто-то выдернул затычку, через которую Изабелла медленно сочилась в этот день. Она поперхнулась, и сок пошел в неправильное горло. Давясь кашлем, она уставилась на отца широко раскрытыми, полными ужаса глазами.
— Чего?! — вырвалось у нее хрипло. — Папа! О таких вещах сообщают заранее! Мама, ты же слышала, я спрашивала вчера!
Стул с грохотом отъехал назад. Лень и сонливость мгновенно испарились, смененные адреналиновой лихорадкой. Мир сузился до размеров катастрофы.
— Сумка собрана! Ключи, телефон... Где, черт возьми, мой телефон?!
Пять минут спустя, с волосами, собранными в небрежный пучок, с сумкой, набитой до отказа, и с невыносимым чувством обреченности, Изабелла вылетела из дома, на ходу натягивая куртку и сгребая с тумбочки ключи.
— Ни пуха! — донесся сзади голос Мартины.
Но Изабелла уже не слышала. Ее сознание было заполнено одной-единственной целью: не опоздать в этот проклятый университет, где ее ждали не только скучные лекции, но и целый рой новых, куда более неприятных сюрпризов. Оставалась слабая, призрачная надежда — хотя бы попытаться успеть.
Ей казалось, что здание университета было спроектировано тем же архитектором, что строил лабиринт Минотавра. Коридоры расходились в немыслимых направлениях, таблички с номерами аудиторий то и дело отсутствовали, а на единственной встреченной карте кто-то остроумно нарисовал череп с костями. Изабелла металась по бесконечным лестницам, сердце колотилось где-то в горле, а по спине струился холодный пот. Каждая секунда отдавалась в висках тяжелым, назойливым стуком.
Когда она, наконец, нашла заветную дверь с номером 214, на циферблате ее телефона было безжалостное 8:34. Тридцать четыре минуты позора. Собрав остатки воли в кулак, она распахнула тяжелую дверь.
Скрип петей прозвучал громче пушечного выстрела. Единый, синхронный поворот десятков голов стал для нее физическим ударом. Десятки пар глаз — сонных, любопытных, насмешливых — уставились на нее. В центре этого внимания, у массивной кафедры, замер седовласый мужчина в очках с толстой оправой — профессор Карло Антонелли. Его лекция оборвалась на полуслове.
— Простите за опоздание, я... — начала Изабелла, запыхавшись, ее голос прозвучал неестественно громко в гробовой тишине.
— Молодой человек... — голос профессора был тихим, но он резал воздух, как лезвие. Он медленно снял очки и принялся методично протирать их платком. — Мы удостоились чести лицезреть ваше появление лишь спустя тридцать четыре минуты после начала лекции. Полагаю, у вас есть исчерпывающее объяснение такому... нетривиальному входу?