— Ну, попробуем, — шепчу. — Раунд два.
Она бросается.
Слишком быстро.
Я едва успеваю шагнуть в сторону, но хвост бьёт по ногам.
Падаю. Камень в спину. Воздух выбило.
Тварь приближается.
Я вслепую машу мечом — удар мимо.
Второй раз — царапаю бок.
Вязкая кровь брызжет на руки.
Она визжит, а я… я просто бью.
Не техника, не стратегия — отчаяние.
[Навык активирован: Инстинкт выживания.]
Слова вспыхивают перед глазами, будто надпись на внутренней стене сознания.
Я не понимаю, как, но тело само двигается.
Удар. Уклон.
Мышцы будто вспомнили, как сражаться.
Но тварей больше.
Шорохи сзади.
Слева.
Справа.
Из трещин лезут ещё — мелкие, но быстрые.
Глаза светятся, пасти щёлкают.
Я отступаю к стене, меч дрожит в руках.
Воздух горячий. Запах крови тяжёлый, почти липкий.
— Ну же… не сейчас…
Одна прыгает — я бью, попадаю, но тут же другая вцепляется в ногу.
Крик.
Резь.
Я падаю, меч выскальзывает.
Когти по лицу. Боль.
В глазах рябь.
Свет Метки вспыхивает сильнее.
Принято. Защита активирована.
Мир становится замедленным.
Тени тянутся, воздух густеет.
Свет из Метки расходится по телу — тепло, пульс.
Но слабость всё равно тянет вниз.
И тут — гром.
Нет, не гром.
Голос.
— Назад!
Свет вспыхивает, режет глаза.
В зал врываются люди — пятеро, в доспехах.
Щиты с гербами, факелы, светлые артефакты.
И впереди — она.
Изабелла.
Броня серебристая, меч в руке горит белым пламенем.
Лицо сосредоточенное, почти спокойное, как у человека, который привык к битве.
— Прикрыть фланг! — командует она. — Не дать уйти!
Я вижу, как её клинок рассекает воздух.
Тварь визжит, падает.
Ещё удар — и вторая разваливается пополам.
Маги позади плетут сети света — ловушки смыкаются, как капканы.
Через минуту всё кончено.
Только пар, запах крови и гул подземелья.
Я сижу на полу, спина к стене.
Всё болит.
Дышу рвано.
Изабелла подходит, останавливается надо мной.
Смотрит.
Взгляд спокойный, но внимательный.
— Один? — спрашивает.
— Был… — выдыхаю.
— Глупец, — тихо говорит она. — Один в подземелье — самоубийство.
Один из её бойцов, парень с короткими каштановыми волосами, усмехается:
— Вот он, герой. Наверное, хотел в одиночку спасти город.
Второй, бородатый, кивает:
— Или просто потерял карту. Такое тоже бывает.
Смех.
Не злой, но тяжёлый.
Я отвожу взгляд.
— Хватит, — обрывает их Изабелла. — Он жив. Остальные — нет. Это уже что-то.
Она приседает рядом.
Её глаза серые, холодные.
— Что ты видел внизу?
— Свет… и голос. Он дал мне… — я показываю ладонь.
Метка вспыхивает мягко, будто откликнулась.
Её взгляд становится острее.
— Интересно, — говорит она. — Метка Первородного. Значит, слухи правдивы.
Я не понимаю, о чём она, но молчу.
— Повезло тебе, — говорит бородач, усмехаясь. — Обычные в таких ситуациях становятся завтраком, а ты — избранный.
Я выдыхаю.
— Да. Чудесное везение.
Изабелла поднимается.
— Поднять его. Доставить на поверхность. Пусть Гильдия решит, что делать с таким “везунчиком”.
Когда мы выходим к свету, мир кажется слишком громким.
Солнце режет глаза, воздух холодный, живой.
Город шумит.
А я просто стою, глядя вниз, на ладонь, где светится Метка.
Изабелла рядом.
Она говорит с кем-то из отряда, не глядя на меня.
Но перед тем как уйти, бросает коротко:
— Если выживешь после рапорта — приходи в Гильдию. Посмотрим, что из тебя выйдет.
Я киваю.
— А если нет?
— Тогда останешься легендой. Для крысиных сказок.
Её бойцы смеются.
Она — нет.
Они уходят.
Я остаюсь.
С Меткой, с болью, с солнцем, которое кажется слишком ярким после тьмы.
И где-то под ногами — тихий гул.
Шёпот, который теперь слышу только я.
— Ты выжил, носитель. Теперь спустись глубже.
Я улыбаюсь.
— Ещё не время. Но скоро.
Пыль и слава
Когда меня понесли по камням, город казался огромным и чужим.
Солнце жгло в глаза, воздух пах хлебом и смолой, а вокруг — голоса, шаги, звон доспехов.
Я пытался сосредоточиться на одном: не умереть прямо здесь, перед толпой.
Не в такой позе.
Меня положили на носилки — не самые удобные в мире — и понесли по направлению к Гильдии.
Лица прохожих мелькали, кто-то скривился, кто-то просто не посмотрел в глаза.
Позор — странная штука: он не ревёт, он просто давит на грудь, как мокрый камень.
Я клялся себе — когда поправлюсь, не позволю этому весу лежать на плечах дальше.