Я выхожу на улицу.
Первое, что я вижу, это грязь.
Здесь всегда слишком грязно и даже солнце не способно это исправить. А когда идет дождь, становится только хуже. Спасает только снег, но вместе с ним приходит холод. А тепла всегда не хватает. «Верхние» дают нам ровно столько, чтобы мы все разом не передохли и им не пришлось бы вносить платеж в свои кредиты, тратясь на наши похороны.
Я иду в сторону колючей проволоки, сразу за ней стеклянный купол, огороженный бетонной стеной. За ним скрывается мир роскоши и первоклассной еды. Мой кредит уже превышен и ближайшие месяцы нам придется жестко экономить.
У меня урчит в животе, напоминая, что я ничего не ела с самого утра.
Я прохожу мимо таблички: «Карантинная зона, просьба не пересекать границу» и сворачиваю в противоположную сторону. Я стараюсь идти тихо, в этой части города полно ублюдков, для которых убийство это просто способ скрасить свой досуг. Есть места еще хуже, чем это, но туда лучше вообще не соваться, если не хочешь проблем с прокаженными.
Я задерживаюсь около пожелтевшего портрета, прикрепленного к столбу. Одна его сторона полностью оторвана. Разгладив края, я вижу половину женского лица и цифру 35.
Департамент предоставляет достойное вознаграждение тем, кто готов играть на их стороне и решает закладывать своих же. Именно поэтому, никто не знает моих цифр, кроме самых близких. Мы используем прозвища. Меня называют Лилит из-за необычного цвета глаз и моей способности проникать под купол, не задев не единой линии сигнальной сети.
Я пересекаю развалившееся дорожное полотно и улавливаю какой-то шум. Резко оглядываюсь. Стражник. Сердце колотится в груди молотом и я готова сорваться с места. Он двигается ко мне, но через секунду, сворачивает в другую сторону и я с облегчением выдыхаю.
Между ветхими домами тянутся узкие улочки, покрытые гниющими отбросами и нечистотами. Вонь стоит невыносимая. Я прячу нос в ворот куртки. Прохожих немного, а те, кто попадаются мне на глаза, кутаются в рванье и старательно отводят глаза. Я подхожу к небольшому каменному строению. Внутри тускло горит свет. Я стучу трижды. Два быстрых. Пауза. И последний.
Дверь слегка приоткрывается.
- Это я.
Гриф пропускает меня вперед и я проскальзываю в узкую щель. За спиной слышится скрежет тяжелого засова.
- Кто это тебя так? – обернувшись ко мне спрашивает подруга, разглядывая мое разбитое лицо.
- Поцапалась с одним стражником.
- Когда-нибудь тебя убьют, - вздыхает она.
- Но не сегодня, - подмигиваю я.
Гриф всегда была рядом со мной сколько я себя помню. Наша дружба началась, когда она в возрасте двух лет засунула себе в ухо карандаш и моей маме пришлось ее лечить. Так к ней прицепилось прозвище Гриф сокращенное от «Грифель». Она до сих пор плохо слышит на левое ухо. Нам удалось найти общий язык и с тех пор мы неразлучны.
Я прохожу в одну единственную комнату. Она погружена во мрак, только квадратный стол освещает лампа. В печи уютно потрескивают угли. На диване, в ворохе постельного белья я замечаю серебристые волосы сестры. У меня перехватывает дыхание от чувства любви к ней.
Законы «Золотой крови» запрещают измененным иметь больше одного ребёнка. В возрасте двадцати пяти лет женщинам проводят химическую кастрацию. Наказание за непослушание - смерть. Нам приходилось скрывать мамину беременность до последнего. Мне было семь лет, но я помню, как каждое утро мама туго перетягивала живот простыней, чтобы никто не догадался о ее положении. Я отчаянно молилась богу и он сотворил чудо. После рождения сестры, департамент провел проверку и без лишних слов поставил на ней клеймо: 167.
Теперь все считают Самару подкидышем.
Я разглядываю ее красивое лицо. Моя сестра так похожа на маму, что иногда я не могу смотреть на нее без слез. У нее потрясающей красоты зеленые глаза. Белая кожа без единого изъяна. Пухлые губы и волевой подбородок.
- Она поела? – я присаживаюсь на продавленный диван.
- Да, но у нее опять жуткий кашель.
У меня сжимается сердце, словно кто-то резко ударяет меня в грудь и эта боль в стократ больнее, чем кулаки стражника. Я вслушиваюсь в хриплое дыхание сестры. Она слишком скудно питается. Спит в холодном доме, потому что дымоход в прошлом году полностью развалился и я не знаю, что мы будем делать зимой.
- Температуру мерили? – спокойно интересуюсь я, хотя внутри всё дрожит от страха.