Изи жалостливо посмотрела на лежащую женщину.
— Какая стадия?
Аделин снова перевела взгляд на больную. В её лице появилась сосредоточенность:
— Вторая. Возможно, переходная к третьей.
Повисла тишина. Тяжёлая, неподвижная.
— Ну, ничего, — первой нарушила молчание Аделин, пытаясь вложить в голос лёгкость. — Подлечим — и будет как новенькая… ну, почти.
На секунду стало тихо до странности. Изи будто застыла. Её лицо — обычно жёсткое, замкнутое, уставшее — вдруг стало почти беззащитным. Она моргнула, словно не сразу осознав услышанное.
— Ты… что ты сказала? — прошептала она, почти не шевеля губами.
В голосе не было ни гнева, ни иронии. Только глухое, обессиленное недоверие.
— Это проказа. Никто не может её вылечить. Никто.
Она резко шагнула ближе.
— Ты понимаешь, что говоришь?
— Да. Я понимаю, — твёрдо ответила Аделин, не отводя взгляда.
Изи смотрела на неё, будто в первый раз по-настоящему увидела. Молчание между ними натянулось, как струна.
— Скажи ты это кому-нибудь другому, — медленно проговорила она, голосом, в котором звенела тревога. — Уже стояла бы на костре.
Глава 4
Вечером в доме пахло тёплым хлебом и пряной чечевицей. Изи поставила на стол глиняную миску с горячей похлёбкой и свежую ячменную лепёшку — ещё тёплую, только с печи. Затем молча села напротив Аделин.
Та уже потянулась за ложкой, но Изи мягко, но твёрдо остановила её взглядом.
— Сначала — благословение.
Произнеся браха, Изи тихо добавила:
— Аминь.
Аделин замерла, но уловила интонацию — и поспешно повторила:
— Аминь.
Похлёбка оказалась густой и ароматной. Они ели молча и размеренно.
Позже, под звуки потрескивающих травяных пучков в печи, они заговорили. Сначала — о болезнях. Потом — о методах лечения. Постепенно беседа увлекла обеих, как течение.
Аделин ловко избегала современных терминов, подменяя их описаниями и аналогиями.
Изи слушала, заворожённо хмуря брови, то и дело задавая наводящие вопросы.
— Лекарственные средства из плесени?.. Как ты к этому пришла?
— Ну… я… — Аделин замялась, стараясь подобрать слова, но Изи вдруг перебила:
— Аделин, скажи честно. Это твой первый... приступ?
— Приступ? — переспросила она.
— Когда ты не помнишь, как оказалась в каком-то месте. Когда забываешь что-то важное о себе. До этого случалось что-то похожее?
Она думает, что у меня Альцгеймер? Ну, по крайней мере, это многое бы объяснило, — с иронией подумала Аделин и вслух ответила:
— Вообще-то да.
Смотрите-ка, и ответила, и не соврала, — отметила она про себя с мрачноватым удовлетворением.
Мысли крутились в голове вихрем: когда сказать правду? Сказать ли вообще? Что она скажет — что пришла из будущего? Что её переместило сквозь время? В каждом воображаемом сценарии финал был один — ведьма, костёр.
Она глубоко вздохнула, и этот вдох был не столько усталостью, сколько попыткой удержать на месте разум.
Изи заметила это, но не стала лезть в чужую душу.
Оставшись одна, Аделин легла, уставившись в деревянный потолок. Усталость тянула тело вниз, но разум всё ещё плавал в ошеломлённой растерянности.
Где я? Как, чёрт возьми, я здесь оказалась?
А на улице, за тонкими стенами каменного дома, скрипели телеги и утихал вечер Иерусалима. Год тысяча сто семьдесят шестой.
Она закрыла глаза, надеясь наконец провалиться в сладкий, забывчивый сон. Пусть разум замолчит.
Но перед внутренним взором тут же всплыл образ — женщина на низкой постели, её лицо бледное, губы потрескавшиеся. Глаза мальчика, полные страха и беспомощной любви. И тут же — другое лицо. Другое воспоминание. Отец.
Что-то внутри сжалось. Грусть, будто ком, навалилась на грудь, но тут же уступила место гневу. Жаркая, слепая злость вспыхнула в животе, поднялась к горлу. Аделин сильно зажмурилась, сжала кулаки — ногти впились в ладони.
— Почему? — почти вслух пронеслось в голове. — Почему всё так?
Вопросы сыпались один за другим, подливая масло в огонь. Мир начал плавиться. Голова закружилась.
Аделин резко распахнула глаза — и застыла.
Она лежала на своей кровати.
В Париже.
Свет из окна ложился на знакомый деревянный стол, на котором лежал её ноутбук. На стуле — брошенная сумка, а на полу — белые кроссовки.
Вскочив с кровати, Аделин судорожно принялась ощупывать все вокруг — как будто пыталась убедиться, что всё это не мираж, не остатки сна, не вымысел. Её пальцы цеплялись за реальность, а взгляд метался, пока не остановился на окне.
Париж.
Было утро. Дворники уже шуршали метлами по брусчатке, а в окнах напротив лениво загорались первые огоньки. Но сама Аделин будто бы ещё не проснулась. Она стояла в ступоре, пытаясь собрать воедино мозаичный хаос последних событий. Что это было?