У ворот всё было, как в прошлый раз: два стражника, та же тень от стены, та же каменистая дорога. Аделин подошла спокойно. Не оглядываясь, просто прошла мимо — и её никто не остановил.
Шикарно, — сказала она себе мысленно, не скрывая довольства.
Маскировка — гениальная. Молодец, Аделин.
Она вспомнила, где находится дом Изи. Путь был не близкий, сумка неприятно тянула плечо, но внутри горело чувство победы.
Она вернулась. С готовностью. С силой. С целью.
Где-то через полчаса.
Бутылка была опустошена, три ручья пота стекали по лицу и шее несчастной Аделин, которая едва волочила ноги. Сумка, казалось, раздавила ей ключицу, но — ничего! Солнце не собиралось отступать, но и Аделин — тоже.
Остановившись в тени какого-то дома, она отдышалась. Осмотрелась. Путь вспоминался, но становилось ясно: если она сейчас рухнет — ей уже никто не поможет.
Нужно найти воду.
Пробродив ещё около двадцати минут, она наконец заметила вдали очертание колодца.
Он стоял у подножия высокой, светло-песочной крепости — массивного, угловатого прямоугольного здания, украшенного гобеленами. Деревянные двери были резными, окна — узкие, бойничные. Чем ближе она подходила, тем более внушительной и величественной казалась крепость.
Надеюсь, это не казённый колодец… — мрачно подумала она, оглядываясь. Вокруг — ни души. Подозрительно тихо.
Подойдя к колодцу, Аделин ещё раз оглянулась — всё было по-прежнему безмолвно. Сняв сумку с плеча, она громко выругалась — такое облегчение обрушилось на плечо, будто с него сняли цепь.
От колодца тянуло лёгкой прохладой. Аделин взялась за глиняное ведро, опустила его на верёвке вглубь.
Где-то внизу — мягкий плеск. Вода.
Она выдохнула с облегчением, напрягая руки, вытянула тяжёлое ведро. Вода оказалась ледяной, прозрачной, живой. Жадно припав к краю, она сделала несколько небрежных, быстрых глотков.
Оглядевшись в последний раз и убедившись, что рядом ни души, она быстро стянула платок с головы, освобождая волосы и лицо от невыносимого жара ткани. Пот сразу выступил на коже — словно только теперь её открыли солнцу по-настоящему. Влажные пряди прилипли к щекам, шее. Жар давил со всех сторон.
Взяв ведро обеими руками, она подняла его и медленно вылила воду себе на лицо. Прохлада ударила резко, но приятно — кожа словно задышала.
Но этого было мало. Остатки воды она плеснула себе на грудь. Ткань моментально намокла, прилипла к телу, охладила ключицы, живот, бока. Где-то в глубине отозвался стон облегчения.
— Чёртова жара… — выругалась она про себя, тяжело выдыхая. — Тут градусов сорок, не меньше.
Жар отступал. На лицо вернулась жизнь.
Аделин запрокинула голову к небу, закрыла глаза, улыбнулась. Но когда снова приоткрыла веки — улыбка медленно исчезла с её губ.
На самом верху башни, в узком оконном проёме, застыла высокая мужская фигура. Он был полностью облачён в белоснежные ткани — такие чистые, что казались сияющими на фоне камня и пыли. Лицо скрывала маска, отливающая холодным металлом — гладкая, идеально выточенная.
И только глаза оставались открытыми миру. Пронзительные. Живые. Они смотрели на неё из глубины теней — долго, пристально, будто заворожённо. Аделин не могла отвести взгляд. Эти голубые глаза, сияющие в полумраке, удерживали её взгляд — спокойно, неотвратимо.
Он не двигался. Не говорил. Будто статуя. Будто само время остановилось.
Она не знала, кто он. Как и он — не знал её. Но именно в эту секунду,
в этой невозможной тишине, что-то внутри нее изменилось. И это не было волнением. Это было — как возвращение домой после долгой разлуки.
Как внезапное, тёплое воспоминание, хранимое в самом сердце.
Как объятие с тем, кого ты потерял — и наконец снова нашёл.
Как будто всё вдруг встало на свои места.
Между ними повисла тишина, которую никто не хотел нарушать.
Но вдруг мужчина обернулся — взглянул куда-то вправо, будто что-то отвлекло его внимание. Аделин, словно выйдя из гипнотического транса, очнулась. Резко пришла в себя, наспех закуталась в платок — и быстро ушла прочь.
Приблизительно пять утра. Башня Давида.
Ненавижу утро. Оно всегда начинается с боли. Словно кто-то проводит по коже раскалённым железом. Боль стала почти родной. Я привык к ней. Или… Может, просто стараюсь в это верить.
Вера.
Вера всегда спасала меня. Задавался ли я вопросом, почему именно я — прокажённый? Почему Господь решил так распорядиться моей душой? Возможно, спрашивал. Но хочу ли я знать ответ? Ведь главное не "почему", а — "как". Как жить с этим. Как продолжать нести своё предназначение.