Я — король. Рождённый, чтобы им быть. Когда брак моих родителей аннулировали, отец обратился к Папе с прошением узаконить меня и Сибиллу. Он хотел видеть меня на троне. Даже когда Вильгельм Тирский сообщил ему о моей болезни, он скрыл правду — чтобы меня не сослали в Орден, как других прокажённых. Он верил, что я достоин трона. Я не подведу тебя, отец.
Моя болезнь — не приговор. Я буду защищать Иерусалим и его жителей, пока способен стоять.
Балдуин осторожно приподнялся с ложа, когда в комнату молча вошёл слуга с тазом воды, настоянной на винном уксусе и лавровых листьях. Кажется, его уже перестало выворачивать от этого едкого, кислого запаха. Следом появился второй слуга — с чистыми повязками. Они знали, где уже началось разложение. Где кожа отходит, как ветхий пергамент. Он не напоминал. Просто выдыхал, когда особенно жгло.
После омовения — молитва. "Domine, dirige me." Господи, веди меня.
Свет проникал сквозь щели в ставнях, очерчивая его тень на каменной стене. Это был единственный час в сутках, когда он чувствовал себя просто человеком. Не королём. Не помазанником. Не больным. Просто — человеком, которому слишком рано пришлось повзрослеть.
Завтрак он ел без аппетита — из привычки. Хлеб. Оливки. Вода. Иногда мёд. Мёд помогал заглушить металлический привкус во рту, если ночь была тяжёлой.
Затем — работа. Любимая часть дня.
Военное дело всегда приносило мне странное, почти острое утешение. Логика. Тактика. Расчёт. В них не было жалости. Не было места болезни. На войне каждый шаг — продуманный, каждый ход — смысл. А значит, у меня всё ещё есть место в этой шахматной игре.
Неизвестно, сколько продлится наше перемирие с Саладином. Тогда, год назад, его заключение вызвало нешуточные споры при дворе. И по сей день, быть может за моей спиной, Ги де Лузиньян и Рено де Шатийон жаждут нарушить соглашение.
И хотя прямой угрозы городу пока не было, я знал: тишина — обманчива.
Балдуин встал, несмотря на боль в ступнях, и медленно прошёл к окну. Слуги бесшумно вошли в покои. Они знали порядок. Сначала — туника поверх повязок. Потом кафтан — тяжёлый, с золотыми нитями, почти как броня. Ткань едва касалась бинтов на шее, но не вызывала боли. Пояс затянули туго, но бережно. Один из слуг склонился, поправляя складки у запястья.
Затем — капюшон. Его опустили сзади, аккуратно расправив, чтобы обрамлял лицо. Последней была маска. Когда металл коснулся кожи, Балдуин сделал глубокий вдох.
Эта рутина давно уже не казалась ему тяжёлой. Но сегодня… что-то было иначе. Металлическая маска, казалось, вдруг стала теснее. Дышать в ней стало труднее, как будто воздух внутри сгустился. Балдуин жестом отпустил слуг. Он хотел остаться наедине с тишиной — и с собой. Сделав несколько глубоких, медленных вдохов, он понял: ему нужно больше. Больше света.
Он подошёл к окну и распахнул створки внутрь комнаты. Ветер ворвался вместе с ярким, обжигающе тёплым светом рассвета. Балдуин медленно поднял взгляд. Город лежал перед ним, залитый солнцем, живой — как будто ещё спал, но уже дышал полной грудью. Но не это привлекло его внимание.
У колодца, посреди мощёного двора, в полном одиночестве стояла девушка. Изнемождённая от жары, она с таким упоением пила воду, что король застыл. От изумления. Он боялся пошевелиться — будто одно неловкое движение спугнёт её, как птицу. Он молча вглядывался в этот живой, неожиданный, прекрасный фрагмент мира.
Через мгновение она оглянулась по сторонам — и резко сняла с головы платок. Тяжёлые пряди чёрных волос распались по плечам, обнажив шею и лицо. Балдуин не ожидал этого. Его взгляд невольно задержался, когда она подняла ведро и плеснула воду себе на лицо и грудь. Капли стекали по коже и тонкой ткани, темнеющей от влаги.
Льняная рубашка тут же прилипла к телу, став почти прозрачной — словно второе дыхание кожи. Она подчёркивала каждый изгиб, каждую линию. Под ней проступили мягкие очертания груди — не нагота, но нечто более притягательное: уязвимая, честная телесность, которую никто не пытался выставить напоказ.
Тонкая талия перетекала в плавный изгиб бёдер. Вода струилась по животу, скользила ниже, оставляя после себя мерцающие дорожки. Она провела рукой по шее, будто стирала остатки жары. Каждое движение было как волна — и всё это в молчании, будто весь мир вокруг исчез.
Он видел, как под тканью поднимается её дыхание, как напрягаются мышцы, как дрожит кожа от холодных капель.
Он никогда бы не подумал, что вода может так осчастливить человека. Никогда прежде не видел ничего подобного. Не столько из-за обнажённости — сколько из-за правды. Она была собой. Настоящей. И от этого — невыносимо прекрасной.