А потом она вдруг вскинула голову — и улыбнулась. Улыбнулась не ему, а солнцу и жизни. И в ту секунду Балдуин понял: это была самая красивая улыбка, какую он когда-либо видел.
Ничто до этого мгновения не вызывало в нём такого нарастающего смущения.
Что это?.. — спросил он себя. Но ответа не было. Лишь безмолвное признание: она была красива. По-настоящему.
И Балдуин внезапно ощутил, как уголки его губ поднимаются в ответ — в тёплой, невольной улыбке. Словно он почувствовал её любовь к жизни. Её радость. Её легкость. Всё то, чего, казалось, так не хватало ему самому.
Жизнь — без боли. Без повязок и мазей. Без тугих бинтов и тяжёлых взглядов. Просто жизнь. Простая, сияющая, счастливая.
Он будто проживал этот миг вместе с ней — этой прекрасной незнакомкой. Балдуин внезапно ощутил, как в этот момент, глядя на неё, забывает о своей бесконечной боли.
Это могло бы продолжаться вечность… если бы не её взгляд. Она распахнула глаза — и встретила его.
Он посмотрел в её тёмно-карие глаза — большие, лучезарные, полные чего-то светлого и чистого. Как у ребёнка, который с восторгом изучает этот мир.
Он подметил её кожу — светлую, почти фарфоровую. И чёткие, аккуратные черты — как будто вырезанные с особой бережностью.
Кто она? Откуда? А главное — что мне сказать ей сейчас? Он, кажется, уже нарушил не одно правило приличия, стоя вот так и разглядывая её. Может ли она счесть это за подглядывание? Нужно было что-то сказать. Прямо сейчас.
Он набрал воздуха в лёгкие и уже приоткрыл рот, наконец собрав в уме подходящие слова… Но вдруг — дверь распахнулась без стука, и в покои стремительно вошёл Вильгельм. На нём была тёмная монашеская ряса, запылённая от спешки, в руках — свиток. Он сжимал его, будто всё ещё не веря написанному.
— Ваше Величество, — начал он почти на бегу, — прости, но я не мог ждать. Это срочно.
Балдуин вздрогнул. Он резко обернулся, будто выныривая из глубокого сна. Понадобилось несколько секунд, чтобы собраться.
— Бывают моменты, когда стук в дверь уместен, Вильгельм, — произнёс он тихо, глядя на него в упор. — Даже для тебя.
— Когда новости не касаются безопасности королевства — да. А сейчас… — он подошёл ближе, — тебе стоит это увидеть.
Он протянул свиток. Балдуин взглянул, но не потянулся сразу.
— Саладин?
— Хуже. Ибо это — Рено.
Балдуин опустил взгляд, пытаясь вернуть мысли в привычный порядок. Лишь через мгновение он снова повернулся к открытому окну.
У колодца уже никого не было.
Только утренний свет играл в каплях на камнях, а лёгкий ветер колыхал пыль на вымощенном дворе — словно всё, что он только что увидел, было всего лишь миражом.
И вот снова боль тяжелой ношей потянула его в реальность — в башню, в это тело, стянутое бинтами, в металлическую маску, через которую порой трудно дышать.
Балдуин глубоко вздохнул, опуская взгляд.
Он вновь обернулся к Вильгельму и, не говоря ни слова, протянул руку. Свиток. Тонкий, аккуратно свернутый, с красной нитью и личной печатью. Из Муа́ба. Значит— действительно от него. Балдуин едва заметно прищурился.
— Ты его читал? — спросил он, не поднимая глаз.
— Да, государь. Прости. Но промедление… было бы глупостью.
Он разорвал печать. Развернул пергамент.
— Он напал?
— Караван. С паломниками и детьми. Под знамёнами мира, — ответ Вильгельма прозвучал жёстче обычного.
— Он не в себе… или чертовски уверен, что я не посмею тронуть его.
— Говорят, он уже хвастается, что Господь сам благословил его меч.
— Он только что подарил Саладину повод. — Голос Балдуина прозвучал глухо, сквозь металл. — Позови Раймунда. И пусть Ибелин тоже будет. Сегодня вечером — совет. До заката.
Около 17:30. Зал совета. Цитадель, Башня Давида.
Помещение было прохладным даже в зной — тяжёлые каменные своды сохраняли внутри вечернюю тень. По стенам висели флаги Иерусалима и вассальных домов, а на массивном деревянном столе, уставленном свитками, картами и металлическими печатями, лежала карта Святой земли. Балдуин сидел в центре, в высоком кресле с резным подлокотником, правая рука опиралась на стол. Он казался собранным, почти отстранённым — но каждый в зале чувствовал напряжение в воздухе.
Первым вошёл граф Раймунд Триполийский — высокий, худощавый мужчина с прямой спиной и лицом, исписанным морщинами от солнца и забот. Его глаза были темны и проницательны — человек, привыкший смотреть вперёд дальше других. На нём — тщательно подогнанная тёмная туника с вышитым крестом Триполи, перехваченная поясом с ножнами.