Следом вошёл Балиан д’Ибелин — молчаливый, но крепкий, с тенью тревоги на лице. Ему было чуть за тридцать, плечи широки, руки мозолисты — человек, знавший не только политические речи, но и вес меча. Тёмные волосы были аккуратно зачёсаны назад, щёки чуть заросли щетиной — вид у него был скорее солдатский, чем придворный. На груди — скромный герб Ибелинов.
Ги де Лузиньян явился позже, в излишне украшенном одеянии, с надменной улыбкой. Он оглядел присутствующих, задержал взгляд на Балиане чуть дольше, чем требовалось, — взгляд был холодным и насмешливым.
Амори де Лузиньян, напротив, держался тише. Он шагал рядом с братом, чуть отстав — как тень за фигурой, чьё сияние заслоняет собственное.
Жослен III де Эдесса замыкал процесссию. Он шёл с достоинством, не слишком медленно, не слишком быстро — будто заранее выверив каждый шаг. Его лицо оставалось нейтральным, почти застенчивым, но внимательный наблюдатель заметил бы: он слушает всех, но доверяет немногим. На нём не было излишеств, но в осанке ощущалась знатная кровь и уверенность наследия.
Последними вошли представители храмовников и госпитальеров, включая старшего брата ордена — магистра монашеской рати. Совет должен был начаться с минуты на минуту.
— Благодарю вас, что пришли, — тихо начал Балдуин. Его голос был глуховат под маской, но каждое слово звучало чётко. — Сегодняшний совет не из тех, что можно отложить.
Он перевёл взгляд на Вильгельма Тирского, стоявшего рядом.
— Коротко: Рено де Шатийон напал на караван, и, по словам Вильгельма… там были и мусульмане, и христиане.
— И золото, — вставил Ги, лениво. — Он взял вражеское золото. Что в этом плохого?
— То, — сказал Раймунд, — что мы нарушили перемирие.
— Он, — поправил Балиан жёстко, — он нарушил его, не мы. И если Саладин решит, что это — воля Иерусалима, он ударит.
— Может, пора напомнить ему, кто здесь король? — Ги криво усмехнулся.
Балиан прищурился, но промолчал.
— Что ты предлагаешь, Ибелин? — спокойно спросил Балдуин.
— Осудить действия Рено. Послать гонца с письмом, в котором ясно сказано, что это не санкционированный акт. И — настоятельно — потребовать возвращения пленных и компенсации, иначе он будет признан изменником.
— Осудить своего вассала перед мусульманами? — бросил Амори. — Это позорно.
— Гораздо позорнее — втянуть королевство в войну ради чужой самовольности, — резко сказал Вильгельм.
— Вам бы, мессир, меньше думать о войне, и больше — о своей кафедре, — заметил Ги с ядом.
Вильгельм приподнял бровь: — Вам бы, мессир, больше читать Святое Писание. Там сказано о гордыне.
— Довольно, — вмешался Раймунд. — Все понимают: если мы сейчас пойдём на поводу у безрассудства, нас ждёт не война, а поражение.
Жослен впервые заговорил: — Возможно, стоит сперва выслушать самого Рено. Он не в Иерусалиме, но мы можем послать за ним. Прежде чем судить…
Балиан вскинулся: — У него не первый проступок. Хватит ждать. Каждый его шаг всё вызывающе наглее прежнего.
— Тем не менее, он женат на наследнице Трансъордании, — напомнил Жослен. — Он не пустое имя в нашем королевстве.
— И это не повод бросать честь короны под ноги, — сухо отозвался Вильгельм.
Под звуки перепалок за советом Балдуину будто лучше думалось. Голоса за и против сливались в фоновый шум. Он не вмешивался сразу — наблюдал. Как и всегда.
Рено опять переступил грань. Этот человек - Безрассуден, жесток, непредсказуем. Но что с ним делать?
Он уже сталкивался с этим раньше. Слишком часто. Рено действовал по собственному усмотрению, как будто на него не распространялась королевская власть. Он не слушался, но и не был глуп — напротив, умел выбирать моменты, когда можно ударить, а потом прикрыться заслугами перед короной. И теперь, в разгар шаткого мира, он напал на караван.
Саладин не оставит это без ответа. Он умен. У него больше терпения, чем у нас всех вместе взятых. Он не двинется сразу — выждет момент.
Балдуин медленно перевёл взгляд на лица за столом.
Раймунд — за мир. Он поймёт. Балиан — тоже. Но Лузиньяны… Он с трудом подавил раздражение. Если они подтолкнут меня к войне — я потеряю армию ещё до того, как выйду в поле.
Я король. Даже если каждый из них считает, что может лучше. Я не могу позволить себе слабость. Не могу сказать, что боюсь войны — хотя боюсь. Не за себя. За Иерусалим. За народ. За то, что мы потеряем его, не из-за врага…
Он поднял руку — зал совета стих.
— Мы должны принять решение. Не на эмоциях. Не в гневе. Но разумом. Рено бросает вызов не только Саладину. Он бросает вызов мне.