Он сделал паузу, отчётливо глядя на Ги.
— Мы не будем оправдываться перед Саладином. Но мы дадим понять, что это действие — не воля короны. И не желание народа. Раймунд, ты отправишь письмо. Без извинений, но с ясной позицией: перемирие всё ещё возможно. Но с предупреждением — если он перейдёт границу, мы будем готовы.
— А с Рено? — спросил Балиан.
— Сегодня мы не будем судить Рено. Я вызову его. Лично. Если не приедет — будет предателем. Тогда его судьба решится иначе.
Никто не ответил. Но всё было ясно.
Балдуин опустился в кресло, едва слышно выдохнув.
— Совет окончен.
Один за другим советники стали покидать зал. Раймунд задержался, коротко кивнул королю. Балиан промолчал, но, проходя мимо Ги, едва заметно напрягся.
Лишь Вильгельм остался на мгновение дольше. Он подошёл ближе, склонившись чуть к плечу Балдуина.
— Ты поступаешь мудро. Но берегись. У тебя не один враг за воротами. Некоторые — в этом зале.
Балдуин не ответил. Только посмотрел на тёмное окно.
Глава 6
Комната короля вновь погрузилась в тишину, едва за ним закрылись тяжёлые двери совета. Он медленно опустился на скамью, чувствуя, как тело отзывается слабостью прожитого дня.
Один из лазаритов вошёл почти беззвучно — молодой брат с лёгкими руками и опущенными глазами. Без лишних слов он развернул чистую ткань, поставил медную чашу с тёплой водой, пахнущей уксусом. Всё происходило, как всегда: бинты, мази, новые бинты.
— Всё, государь, — тихо произнёс монах, — я вернусь позже с повязками.
Он кивнул. Не глядя.
Когда остался один, Балдуин встал и медленно подошёл к каменному выступу у стены, где всегда горела масляная лампада. Над ней висел небольшой резной образ Богородицы — тонкий, светлый, с чуть склонённой головой. Его мать привезла его из Франции, когда он был ещё ребёнком.
Он опустился на колени. Пальцы скользнули по холодному камню. Молитва не шла сразу — как будто сердце боялось разомкнуть створки.
“In te, Domine, speravi, non confundar in aeternum.
Inclina ad me aurem tuam, accelera ut eripias me.
In manus tuas, Domine, commendo spiritum meum...”
На Тебя, Господи, уповал я, да не постыжусь вовек.
Преклони ко мне ухо Твоё, поспеши избавить меня.
В руки Твои, Господи, предаю дух мой.
Мысль не имела слов — только чувство. Не жалоба, не просьба, не покаяние. Лишь тяжесть, которую не с кем было разделить. Он был королём — и потому один.
«Дай мне силы. Не ради меня — ради них. Ещё немного. Удержать Иерусалим, пока могу».
Пламя лампады колебалось. Маска, лежавшая рядом на столике, отбрасывала странную тень на камень — словно чужое лицо склонялось к иконам.
Он никогда не просил исцеления. Только — ещё немного времени.
Балдуин осторожно подошёл к окну и распахнул створки. Прохладный ветер коснулся лица — осторожно, почти бережно. На улице уже спустилась тьма. Свет от факелов стражи был далёким и расплывчатым.
Во дворе, залитом тенями, одиноко темнел тот самый колодец. Днём он казался центром чего-то светлого — сейчас же слился с серыми плитами, неприметный, будто ничего и не произошло.
Король глубоко вдохнул, позволяя ночному воздуху наполнить грудь. Затем медленно выдохнул сквозь губы — долго, почти со звуком, как будто хотел выгнать из себя тревогу. Пальцы легли на подоконник.
Балдуин снова поднял взгляд на город. Каменные крыши, тёмные переулки, редкие огоньки в окнах — всё дышало тишиной и покоем. Вот только в нём самом этого покоя не было. Боль вернулась — острая, захлёстывающая, словно тёмная волна, затопившая сознание.
Он закрыл глаза, стиснув зубы, пытаясь побороть её, как делал это тысячу раз прежде.
— Сегодня мне не уснуть… — подумал он с тихим отчаянием. — Где же моё спасение от этой муки…
Он неспеша подошёл к столу, где среди свитков и писем лежал старый, потрёпанный Псалтирь. Переплёт давно потемнел, края страниц были истёрты от частого перелистывания. Но внутри — всё оставалось неизменным.
Он открыл книгу наугад, как делал в особенно трудные вечера:
"Confregi sum vehementer, Domine; vivifica me secundum verbum tuum."
"Я сильно сокрушён, Господи; оживи меня по слову Твоему."
Утро следующего дня. Приблизительно 5:00
Утро пробиралось в покои несмело — через узкое оконце, сквозь тяжёлые занавеси и тусклое мерцание лампады, что догорела за ночь. Свет лишь слегка касался камня, не смея разбудить тишину.
Он всё же уснул. Под утро. Уронив голову на книгу, словно укрытие нашлось не в постели, а в словах. Спал, быть может, полчаса — не больше.
Балдуин медленно открыл глаза. Первое, что вернулось — боль. Та же, что вчера. Та, что всегда. Он хотел закрыть книгу, но руки, как назло, не слушались. Словно налились свинцом. С каждой ночью слабость в них росла, подбираясь от запястий к плечам.