Он приподнял ладони ближе к лицу. Кожа — грубая, потрескавшаяся, с чуть посиневшими ногтями. Но то, что по-настоящему испугало — взгляд. Расфокусированный.
Зрение уходит, — понял он с ледяным спокойствием. — И теперь — быстрее, чем прежде.
Он шумно выдохнул, стараясь принять свою судьбу.
Шаги. Скрип двери. Слуги вошли, неслышно, как учили. Он не сразу понял, что уже утро.
— Государь… — раздалось робко.
Он не ответил. Только снова перевёл взгляд на Псалтирь, всё ещё раскрытый на коленях.
Час спустя.
После перевязок, лёгкого завтрака и утренней молитвы Балдуин отправился в зал для приёма гонцов и докладов. Зал был ещё полутёмен — сквозь витражи пробивались скупые лучи утреннего солнца, падая на каменный пол. Воздух здесь всегда был чуть прохладнее, чем в покоях.
Пока он шёл, шаги отдавались глухим эхом. Первым у дверей его встретил Вильгельм — уже в мантии, с рукой на груди и внимательным взглядом. Чуть поодаль стоял Раймунд, склонив голову в приветствии.
У окон расположились двое писарей с пергаментами, чернилами и сухим песком. За ними, выпрямившись и держась с почтительной выправкой, стояли два гонца — один прибыл из Кесарии, другой из Моава. На поясе у каждого — кожаный тубус с сургучной печатью.
Балдуин прошёл к возвышению, опираясь чуть сильнее, чем обычно. Сел. Маска скрыла выражение лица, но взгляд был жив — сосредоточенный, готовый.
— Начнём, — негромко сказал он. — С Моава.
— …Они не атакуют, государь, — говорил он, — но всё ближе к границе. Мы насчитали до сорока всадников. С флагами. Не нападают, но снуют, как стервятники. Ждут чего-то.
Писарь поднял глаза от пергамента. Вильгельм нахмурился, но промолчал. Раймунд шагнул ближе:
— Это может быть разведка. Или уловка. Можем выслать туда отряд. Показать, что готовы.
Балдуин, всё это время неподвижный, заговорил тихо, но отчётливо:
— Не надо войска.
Все удивлённо посмотрели на него.
— Послать к ним монаха. Один человек, без оружия. В белом одеянии.
— Монаха? — переспросил Раймунд. — На границу?
— Да. С вином и хлебом. Пусть скажет, что король приветствует гостей и надеется, что они прибыли с миром. Если это разведка — они отступят. Если грабители — убьют его и тем самым дадут нам право на удар. Если гонцы — они заговорят. В любом случае — мы узнаем больше, не поднимая меч.
В комнате повисла тишина. Даже гонец замер.
— И кого вы пошлёте? — осторожно спросил Вильгельм.
— Себастьяна. Он не из пугливых, — коротко ответил король.
Раймунд кивнул медленно.
— У нас мало людей, Раймунд. Если есть шанс договориться — лучше так, чем сразу хвататься за клинки.
— Разумно.
Далее выступил гонец из Ашкелона — с поклоном и усталостью на лице он просил выделить людей и материалы для ремонта мола в порту: ночной прибой повредил причалы, и снабжение может нарушиться.
За ним — посланник от настоятельницы монастыря Святой Катерины. Он передал письмо, аккуратно перевязанное лентой, и тихо озвучил жалобу: местный управляющий обложил сёстры новой пошлиной, не согласованной с двором. Гонец неловко извинился, протягивая корзинку с сушёными травами — дар от монахинь, «дабы не быть только с претензией».
Следом пошли придворные с мелкими, но не менее важными докладами. Управитель сообщил, что лошади в конюшнях плохо переносят жару, особенно в дневные часы, — предлагалось сократить выезды и освободить южный загон.
Из Яффы поступили известия о сокращении числа паломников: казначей отметил снижение доходов на рынках, и предложил выяснить, не мешает ли что движению караванов.
Были и другие просьбы: об осмотре замутнённого колодца, об освещении храма к празднику, о перемещении складов соли — всё, что в обычный день наполняло жизнь королевства невидимым, но неустанным движением.
Спустя почти полтора часа, утренний приём был завершён. Последний гонец поклонился и удалился, оставив за собой лёгкий запах дорожной пыли. Писари убрали свитки, слуги раздвинули тяжёлые шторы, впуская в зал больше света. Балдуин не встал сразу. Он опёрся о подлокотник трона, собираясь с силами.
— Зал готов, государь, — тихо произнёс один из стражей у дверей.
Балдуин кивнул. И началось.
Первым в зал вошёл Балиан Ибелин. Сдержанный поклон, ясный и прямой взгляд, лёгкая пыль на плаще — он, как всегда, был краток и точен. За ним, словно с запозданием, появился Ги де Лузиньян. Показной поклон, шелест дорогой ткани и взгляд, полный нетерпения — он сразу занял место ближе к трону, не оглядываясь ни на кого.