— Брат! Я думала, ты отдыхаешь. Как ты себя чувствуешь сегодня?
— Лучше, чем вчера, — ответил Балдуин сдержанно, но мягко. Наступила короткая пауза.
— Ты здесь одна?
— Да. Решила отдохнуть после долгих разговоров о браках и наследствах и сбежала сюда. А ты?
Он не стал рассказывать о боли, из-за которой не мог найти себе места — ни в кресле, ни в постели. Вместо этого медленно опустился рядом на край скамьи и, чуть помедлив, произнёс:
— Давно не прогуливался в нашем саду. Здесь, как всегда, удивительно спокойно.
Он посмотрел на Сибиллу.
Та ответила мягкой улыбкой, уловив намёк, и на мгновение задумалась, устремив взгляд вперёд.
— А ты помнишь, как в детстве мы делились с тобой снами? — спросила она, слегка шевельнув носком сандалии песок под ногами.
— Конечно, помню, — ответил он, не отводя от неё взгляда.
Она обернулась к нему:
— Но потом у тебя начались бессонницы...
— Расскажи мне свой, — мягко перевёл тему Балдуин.
Сибилла кивнула, будто сама нуждалась в этой просьбе.
— Хорошо, — неспешно начала она. — Мне снился очень яркий сон. Он был про наше детство. Мы с тобой бежали по дворцовому саду, босиком, смеясь. День был тёплый, и помнишь, как фонтан тогда казался нам огромным? Ты прыгнул в него в одежде, потому что я сказала, что вода может сделать тебя невидимым.
Балдуин чуть усмехнулся:
— Я действительно в это верил.
— Я тоже, — тихо сказала Сибилла. — В этом сне мы были счастливы. Без тяжести, без забот. Как будто всё было ещё впереди. И я проснулась с таким странным чувством... вот бы на миг туда, да?
Балдуин не ответил сразу. В глазах его блеснул отблеск чего-то глубокого — воспоминания, тоски, может быть, вины. Он опустил взгляд.
Сибилла чуть наклонилась к нему:
— Я хотела сказать... Я скучаю по тебе, Балдуин.
Мы всё реже видимся, и мне тоскливо от этого.
Брат…
Он поднял глаза — те самые, светлые, ясные, в которых когда-то отражалась вся её вселенная. Сейчас в них была усталость…
— Мы уже не дети, Сибилла, — начал Балдуин серьёзно, глядя вперёд. — На нас возложено столько ожиданий, столько надежд… Мы не имеем права подводить тех, кто верит в нас.
Он замолчал на секунду, затем посмотрел на сестру. В её глазах стояла печаль — тёплая, тихая, и от этого особенно пронзительная. Голос его тут же смягчился:
— Но я обещаю тебе, сестра…
Как только завершу всё, что должен, — я найду время. Обязательно. Мы будем видеться чаще, как прежде.
Сибилла чуть улыбнулась, но в глубине её взгляда осталась тень.
Они больше не говорили — просто сидели рядом.
Иногда — этого было достаточно.
Глава 7
Пахло потом, мясом и вином. Тела гремели смехом и кольчугами, как в добром аду. Костёр потрескивал, отражаясь в кубках и глазах — кто-то пел, кто-то кричал тосты на ломаном франкском, кто-то уже спал лицом в груду шерстяных покрывал.
В эпицентре веселья, на массивном деревянном стуле, неподвижно сидела широкая мужская фигура. Словно статуя: в его руке был кубок с вином, но сам мужчина был погружён в мысли.
Рено не пил.
Он смотрел на землю под ногами — сухую, потрескавшуюся. И она навевала мысли: жара и ветер — верные союзники смерти. Они не жалуются, не умоляют. Просто сушат всё, до чего дотянутся. Как и он.
Он знал: всё — лишь вопрос времени. Армия Саладина собиралась, шпионы суетились, торговцы шептались — и всё это было ему по вкусу. Он не любил Иерусалим. Слишком много икон, слишком мало стали. Всё здесь пело о мире, покаянии и вечности.
А он верил только в то, что держал в руке.
И вот — в очередной раз в его руку вложили письмо с королевской печатью.
Рено усмехнулся.
Молодой король на троне... вызывал его к себе.
Не в первый раз.
— Он думает, я прибуду, — произнёс Рено негромко, будто сам себе. — С третьего раза.
Пальцы сжали край бумаги. Взгляд его был не гневным — осторожным. Как у зверя, почуявшего капкан.
Из водоворота мыслей его вырвал громкий возглас:
— За победу! — крикнул пьяный Готье, подняв бурдюк. — За караван и за славу!
Раздался вой одобрения. Недавний набег на торговый караван был удачным: золото, лошади, пряности. И кровь, разумеется. Рено не считал, сколько. Он считал только вес добычи и скорость лезвия.
Кубки гремели, кто-то швырнул в огонь кость, веселье нарастало, как волна.
Рено глядел в пламя, будто туда — прямо в глаза королю. И размышлял: сыграть по правилам... или снова поступить по-своему.
Прошла неделя.
Послание с королевской печатью всё ещё оставалось без ответа.
Рено де Шатийон не явился. Не прислал гонца. Не выказал и намёка на подчинение.
Он молчал — как зверь в своей берлоге.
И, что самое тревожное — он позволял себе это молчание.