Балдуин сидел у окна, когда ему доложили об очередном отказе. Он слушал в полуха — как обычно, когда слышал знакомое: «не прибыл», «не отозвался», «отложил встречу». Он знал заранее, что скажут.
— Подготовьте моего коня. Выезжаем в Кирак. Я не стану ждать ещё.
Слуга замер.
— Ваше величество… но в такую жару… вам тяжело будет в седле. Позвольте, мы подготовим носилки…
Балдуин резко обернулся.
Взгляд — как удар. Быстрый, хлёсткий, свинцовый.
Слуга опустил глаза.
И тут же — почти сразу — Балдуин осёкся. Его голос смягчился:
— Подготовьте, пожалуйста, моего коня.
— Слушаюсь, государь.
Во дворе собирали свиту. У стены ждали лошади, проверяли седла, нагружали бурдюки.
Балдуин как раз надевал перчатки, когда шаги за спиной прервали его молчание.
— Государь. Позвольте сопровождать вас, — произнёс Балиан, чуть склонив голову. За ним стоял Вильгельм, молчаливый и хмурый, с руками, сложенными за спиной.
Балдуин не удивился. Он знал, что они придут.
— Я не еду в поход, — спокойно ответил он. — Мне не нужно сопровождение от лордов королевства.
— Но вы едете к Рено, — напомнил Вильгельм. — Один. Без достаточной охраны. Это безрассудно.
— У меня будет всё необходимое, — отрезал король.
Балиан пригляделся.
— Тогда хотя бы я. Не как лорд. Просто как…
— Нет, — перебил его Балдуин, чуть резче, чем хотел.
Он отвернулся, будто разговор окончен, но после короткой паузы всё же обернулся:
— Твоё присутствие, как и присутствие Вильгельма, только усложнит разговор.
Балдуин помолчал — всего миг — и добавил, чуть тише, но с холодной ясностью:
— Я и так в гневе. Не усложняйте.
Путь занял пять дней.
Жара висела, как покрывало, и не спадала даже ночью. Пыль забивалась в повязки, сушила горло, ложилась в складки одежды. Река Иордан, мёртво блестевшая в отдалении, не приносила ни свежести, ни утешения.
Балдуин ехал молча. Он ел редко, почти не пил, только медленно двигался вперёд — как будто каждый шаг подгонял его не долг, а что-то личное.
К вечеру пятого дня на горизонте показались зубцы Керака. Каменные стены, чёрные на фоне алого неба.
— Крепость с характером, — заметил один из рыцарей, вытирая пот.
Балдуин ничего не ответил. Только крепче сжал поводья.
На заставе короля не встречали ни знамена, ни фанфары.
Стража, завидев герб Иерусалима, заметно напряглась, но ворота не открыли сразу. Один из воинов что-то прошептал другому, тот поспешно исчез за башней.
Прошло несколько долгих минут.
И только потом, с тяжёлым скрипом, створки распахнулись.
Ни приветствия. Ни поклона.
— Дальше — я сам.
Король соскочил с коня. Слишком резко — и едва не потерял равновесие. Но не дал себе упасть.
Он шагнул вперёд, и каменные стены Керака сомкнулись над ним, как пасть.
Двор был оживлён. Кто-то пел — громко, фальшиво. По каменному полу катился кожаный бурдюк. Несколько воинов сидели у грубого стола, окружённого остатками мяса и кости — пировали, празднуя недавний удачный налёт на караван.
Смех, хриплые тосты, лязг металла — всё это звучало уверенно, нагло, по-хозяйски.
Пока не заметили Балдуина.
Король не удивился.
Это был бы не Рено, если бы он не отпраздновал свои вылазки с размахом.
Он не сказал ни слова. Просто прошёл вперёд, как тень. Веселье угасло почти мгновенно. Один за другим воины замолкали. Кто-то нервно вскочил. Другие просто перестали дышать слишком громко.
Пир растворился.
Внутренний зал Керака был прохладным и тёмным. Тяжёлый камень давил сверху, а факелы на стенах лишь подчёркивали тьму, не рассеивая её. Свет дрожал, коптя потолок, и падал рваными бликами на стены. В воздухе стоял холод и запах железа.
Пол под ногами был неровным — здесь давно не знали ни ковров, ни церемоний. Следы сапог, пятна копоти, выбоины от оружия.
Это было место войны, а не церемоний.
Посреди зала стоял длинный дубовый стол. Тёмный, неотёсанный, с заусенцами. На нём — кувшин с вином, один кубок, нож, ломоть хлеба и простая чаша.
Рено сидел за этим столом, полуразвалившись, словно в своём личном бастионе.
Он лениво вертел в пальцах навершие меча, царапая остриём каменный пол. В этом движении не было ни раздражения, ни беспокойства — только скучающее ожидание.
Балдуин вошёл неспешно.
Шаги его глухо отдавались в сводах.
Маска не позволяла читать эмоции — и потому казалась страшнее любого гнева.