— Я не предупреждаю тех, кто не отвечает, — тихо сказал Балдуин. — Особенно когда у них привычка устраивать самосуд в пустыне.
Рено хмыкнул. Его голос стал суше, резче:
— Ты бы удивился, скольким этот «самосуд» показался справедливым. Мои люди довольны.
А для тебя у меня есть новость, куда важнее твоих обвинений:
Караван вёз оружие, Балдуин. Не только золото и провизию — оружие.
Саладин уже готовится. И нам тоже пора.
— Я предполагал, что он начал действовать, — задумчиво произнёс Балдуин, не отводя взгляда от кубка. Вино отражало дрожащий свет факелов, отливая багрянцем — как кровь.
Рено, не дожидаясь продолжения, поднял кувшин, словно это был кубок, и с притворной торжественностью протянул его вперёд:
— Выпьем же… за победу над сарацинами?
Балдуин усмехнулся. Кажется, впервые за всё время, что он находился в Кераке. Без веселья, но с той самой искрой, которую Рено помнил с юности.
Он поднял свой кубок, и их сосуды легко звякнули.
Рено отпил жадно, большими глотками, будто вино было не напитком, а дыханием. Почти сразу осушил половину кубка.
Балдуин же поднёс кубок к губам неторопливо. Сделал один глоток, позволил вину задержаться на языке, распознал его тяжесть, кислую нотку — и еле заметно поморщился.
— У тебя всегда было отвратительное вино.
Рено усмехнулся шире, не обидевшись.
— Конечно, — усмехнулся Рено. — Я жду, пока оно испортится. Так пить легче — особенно не в одиночку. Это стратегия.
Балдуин вдруг рассмеялся. Коротко, но искренне — звук, которого не слышали в этих стенах уже много месяцев.
— И кто тебя такой стратегии научил?
— Ты, — мгновенно ответил Рено. — Ты же сам говорил: «не пей первым — мало ли, яд».
Вот я и не пью. Жду. Вместе — хоть яд не так горек.
Спустя опустошённый бочонок вина…
— Нет, ну ты вспомни, — сквозь смех, едва ворочая языком, возмутился Рено, тыча пальцем в короля.
— Ты тогда с такой серьёзной рожей сказал, что, может быть, ты — Иисус!
Мол, раны тебя не берут и боль — это для смертных!
Он расхохотался, откинувшись на спинку скамьи, чуть не уронив кувшин.
Балдуин, хотя и сохранял самообладание, заметно был навеселе — говорил всё ещё чётко, с той самой привычной, почти королевской сдержанностью:
— Я правда так думал.
Вы все не могли терпеть боль… а я — совсем ничего не почувствовал.
Он усмехнулся, но Рено уже не улыбался. Смех исчез с его лица так же внезапно, как и появился. Вино отступило, а за ним вернулась тяжесть.
— Тогда мы ещё не знали… — тихо, почти с горечью сказал он.
Он посмотрел на Балдуина — внимательно, слишком внимательно. Смотрел на лицо своего друга. Лучшего друга.
Лицо, которое болезнь не щадила. С каждым разом оно менялось — язвы шаг за шагом стирали привычные черты, превращая друга в бледную тень того юноши, с которым он когда-то скакал по палестинской пыли, смеясь в голос.
Иногда Рено думал, что избегает этих встреч не из-за дел и войны, а потому что не может на это смотреть.
Он видел, как друг тает — и ничего не мог с этим сделать.
А за невозможностью скрывалось то, чего он ненавидел больше всего: смирение.
Принятие того, что судьба забирает не худших, а лучших. И делает это медленно и мучительно.
Балдуин, конечно, никогда не жаловался. Это было бы не в его духе. Он носил свою боль, как броню, как маску. Рено знал, что Балдуин не скажет, насколько ему тяжело. Никогда.
Но он видел. С каждым днём — всё больше. Они прошли вместе через слишком многое, чтобы притворяться.
Разница между ними была всего десять лет.
Рено уже ел пыль походов, держал меч, знал цену крови… когда Балдуин ещё учился писать имя на пергаменте.
Он считал его почти младшим братом. Не по крови — по жизни.
Слишком умным, слишком храбрым… и слишком дипломатичным.
Сначала Рено смотрел на него с иронией — как на мальчишку, которому выпало править миром. Но, к своему удивлению, он понял: этот мальчишка держит бремя стойко и мудро — несмотря на возраст и болезнь.
Рено признал его. Пусть и далеко не всегда принимал его мягких методов, этой бесконечной дипломатии с мусульманами.
Балдуин заслуживал свой титул.
Он был сдержанным, расчётливым, мудрым и заботливым о своем народе. Королём, каким редко рождаются.
Рено же всегда был другим — вспыльчивым, прямым, воином, живущим на грани и действующим первым.
Возможно, именно это их и сблизило когда-то в детстве. И, возможно, именно это стало их точкой разлома сейчас.
Балдуин заметил, как Рено замолчал, утонув в тяжёлых, невысказанных мыслях, и тихо произнёс:
— Ну что ж, Рено… кажется, с нас хватит на сегодня. Обсудим дела завтра.