Господи, Аделин, да соберись же ты, блин! Какой ты профессионал после этого? Да, перед тобой известная историческая фигура — молодой король. Король! Вот почему я нервничаю. Что, если я сделаю что-то не так? Меня ведь убьют! А как здесь обычно поступают — голову с плеч или костёр? О боже, кажется, я уже чую запах гари… А нет, это просто воск от свечи. Выдыхай, Аделин.
Король лишь спокойно взглянул на неё и ровным тоном сказал:
— Конечно. Но мне нужна будет ваша помощь — обычно этим занимаются лазариты.
— Никаких проблем, — выдохнула Аделин с нервной ухмылкой, пытаясь унять тревогу.
Она подошла ближе. Теперь взгляд короля был куда яснее — спокойный, сосредоточенный, будто умиротворённый. Их глаза встретились и на миг застыли: его — сдержанные, будто море перед бурей; её — живые, дерзкие, тёплые, словно берег, который это море омывает.
— Приступите? — нарушил тишину Балдуин, показывая рукой на завязки накидки.
Аделин будто очнулась.
— Да.
Она торопливо обошла его. Потеряв зрительный контакт, ощутила, как тревога постепенно отступает.
Пальцы осторожно взялись за завязки — и она принялась развязывать его одежду.
Преодолев несколько слоёв накидок, Аделин сняла последнюю. Ткань мягко соскользнула с его плеч, оставив лишь бинты. Король сидел ровно и молча, не шевелясь — будто задумался о чём-то своём.
Распустив бинты, она небрежно бросила их на пол. Перед ней открылась его спина — израненная, покрытая следами болезни, словно карта страдания, выжженная на коже. Местами плоть выглядела воспалённой, в других — зажившей, с грубыми следами старых шрамов.
О короле заботятся куда лучше, чем о больных в лазарете. Следов инфекции не видно — лишь кровоточащие язвы… и, кажется, раздражение кожи. Вероятно, от уксуса?
Аделин осторожно приложила ладонь к его коже. Она была горячей. Температура?
Нет… это не просто температура… просто он такой горяч… а, ну заткнись, Аделин!
Проказа оставила след на коже, но под ней угадывались статный силуэт и рельеф мускулов — тренированная форма, сохранившаяся с детства, у человека, привыкшего к тяжёлым тренировкам и рыцарской жизни.
Я сказала — заткнись и сосредоточься на болезни, Аделин!
Ровная осанка выдавала привычку нести тяжесть и стать — не только собственного тела, но и целого государства.
Свет свечей скользил по его спине, выхватывая из мрака контуры тела, и всё вокруг вдруг стало странно тихим.
Она провела пальцами по линии лопатки — там, где кожа была особенно воспалена, края язв наливались красным.
— Боль усиливается? — тихо спросила она, не поднимая взгляда.
— Только по ночам, — ответил Балдуин. Голос его был хрипловат, но спокоен.
Аделин не могла понять, что сильнее — жалость или восхищение. Он был как древняя статуя, изуродованная веками, но не утратившая величия. На мгновение ей показалось, будто он сам — воплощение противоречия: живое тело, медленно сдающееся болезни, и дух, которому нечего сдаваться.
Она резко убрала руки, стараясь не выдать себя. Но Балдуин словно услышал её мысли — чуть повернул голову, и она увидела лишь профиль маски.
— Что ещё вас беспокоит? — осторожно спросила Аделин.
Он чуть повёл плечом, будто собираясь что-то сказать, но замешкался.
Секунда — и голос прозвучал ровно, почти отстранённо:
— Я теряю зрение.
Аделин подняла голову.
— Будто мой правый глаз покрывается пеленой, — продолжил он тем же спокойным тоном, словно описывал не болезнь, а перемену погоды.
Внутри у неё всё сжалось. Она чуть отстранилась и, собравшись, сказала:
— Я должна вас предупредить, Ваше Величество. Я могу остановить болезнь… но, к сожалению, ни зрение, ни чувствительность вернуть не в силах.
Ей показалось, что сейчас она словно выносила приговор невиновному.
Но Балдуин лишь чуть усмехнулся — спокойно, с какой-то усталой мягкостью, — и это вызвало у неё невольное удивление.
— Госпожа Аделин… — в его голосе прозвучало что-то тихое, почти болезненное.
— Что? — сорвалось у неё слишком резко.
— Давайте просто продолжим, — произнёс он, вновь обретая привычную ровность.
— Хорошо, — едва слышно ответила Аделин.
Она обошла его и встала напротив, медленно поднеся руки к металлической маске. Из прорезей на нее по-прежнему смотрели два океана — глубокие, уставшие, непостижимые.
Края маски были прохладны; шнурки мягко ослабевали под её пальцами, и с каждым мгновением всё больше открывалось его лицо.
Аделин невольно задержала дыхание. Она старалась не встречаться с его взглядом, не замечать этих глаз, которые будто ослепляли её — заставляли руки дрожать, а мысли путаться и уноситься куда-то совсем не туда.