Она опустилась на корточки, роясь в ней, а Изи с настороженной тревогой следила за каждым движением.
— Праздники?.. Ну, Пасха, — осторожно ответила она.
— Пфф… ахах! — вырвался резкий смех из Аделин.
— Аделин! — Изи метнула на неё взгляд, и та, встретившись с ним, мгновенно осеклась.
— Что ты там ищешь? — настороженно спросила Изи, всё ещё сидя за столом, скрестив руки. С каждой секундой она выглядела всё тревожнее, наблюдая, как её молодая помощница медленно сходит с ума.
Несколько секунд — тишина. А потом вдруг:
— А вот и он! — радостно воскликнула она.
Она подняла руку вверх — в пальцах поблёскивал чёрный прямоугольный предмет.
Аделин обернулась, глаза блестели, как у ребёнка, нашедшего сокровище.
— Положила по привычке… не думала, что пригодится!
— Что это? —спросила Изи, присматриваясь.
В руке Аделин лежал её смартфон.
Она неуклюже провела пальцем по экрану — тот мигнул бледным светом, и лицо девушки озарилось голубоватым отблеском.
Изи застыла, сжав ладони, будто пытаясь отогнать невидимую силу.
— Господи… — выдохнула она. — Что это?
— Связи здесь нет, — с довольной ухмылкой ответила Аделин, не отрывая взгляда от экрана, — зато есть плеер.
Она села напротив Изи, у которой на лице застыло изумление, смешанное с ужасом — будто она наблюдала за колдовством наяву.
— Так… где же, где же… ага, вот, — пробормотала Аделин.
На светящемся стекле появилась надпись:
ABBA — Dancing Queen.
Через мгновение тишина дома взорвалась звуком.
Яркая, лёгкая, солнечная музыка, вырвавшаяся из другого века, заполнила пространство между каменными стенами.
Изи застыла, не в силах пошевелиться, пока её дом погружался в неведомое безумие.
Пламя свечей дрогнуло, воздух ожил.
Аделин положила телефон на середину стола и подняла глаза на Изи — и на лице её засияла хитрая, почти заговорщицкая улыбка.
Что-то в этом взгляде сразу насторожило Изи.
Аделин закрыла глаза, позволив себе раствориться в звуках, и, покачиваясь в такт, поднялась со стула.
Смех сам сорвался с её губ — звонкий, живой, настоящий, как давно забытое дыхание счастья.
Она протянула руку к Изи, наклоняясь ближе:
— Давай, Изи, вставай!
— Нет, Аделин, нет! Отстань от меня! — отбивалась та, отмахиваясь руками.
Музыка набирала силу, и вдруг Аделин, смеясь, подхватила припев:
— You are the dancing queen! — громко, фальшиво, но с такой радостью, что это звучало красиво.
Изи замерла.
— Что это за язык?
— Английский, — ответила Аделин, улыбаясь.
Изабель была в полном смятении. Она не понимала, что происходит: неизвестные голоса, ритм, странные звуки — всё это вызывало растерянность и почти суеверный страх.
Она залпом осушила кубок, надеясь разогнать внезапную тревогу.
Аделин же, напротив, словно утонула в звуке. Перед её глазами всплыло воспоминание — яркое, живое, будто не она стоит в доме Изи, а снова там, среди огней. Бар, вино, смех. И Лулу, кружащаяся вокруг неё: сияющая, смеющаяся, живая. Лулу заглядывает ей в глаза, понимает слишком много — и тянет за руку:
— Хватит так сидеть. Пойдём.
Тогда внутри Аделин было слишком много усталости, чтобы смеяться, и слишком много боли, чтобы танцевать. Но Лулу тянула её не силой — а своим светом, почти нестерпимо тёплым.
Она помнила, как они вышли на танцпол.
Как музыка гремела, разбивая мысли.
И помнила самое главное — первые аккорды.
Эта песня.
Лулу вскинула руки, взвизгнула от радости, повернулась к ней:
— О нет, сегодня ты не отвертишься!
И потянула её к центру зала.
Лулу танцевала рядом свободно, хохоча, будто каждый её вздох был праздником. Её движения были заразительными, живыми, искренними — и что-то внутри Аделин вдруг дрогнуло.
Она улыбнулась — сначала немного, неуверенно.
А потом — шире.
И впервые за долгие тяжёлые месяцы начала двигаться.
Помнила, как Лулу закричала ей сквозь музыку:
— Так держать, Аделин! Ты прекрасна!
Помнила, как она смеялась — до слёз, до головокружения, до полного освобождения от собственных мыслей.
— Что это, Аделин? — голос Изи, резкий и сбивчивый, вернул её в настоящее.
Аделин, всё ещё смеясь, выдохнула:
— Это песня. О тебе, Изи. Ты — моя королева танца!
Она закружилась, хлопнув в ладони.
Но Изи не двигалась.
Всё в ней противилось этому — не от злости, а от глубоко укоренившейся привычки.
Она выросла среди молитв и песнопений, где каждый звук обращён к Богу.
А это... это было что-то другое.
И всё же — в том, как Аделин смеялась, как кружилась, подбрасывая волосы не было ни тени зла.
Она смотрела, как девушка движется — красиво, грациозно, весело, как ребёнок, который ощущает радость тела и свободу дыхания.