Аделин застыла, сбитая с толку.
Мальчик в это время стоял с опущенным взглядом, словно приученный не смотреть — особенно, если перед ним женщина с непокрытой головой.
Другая женщина наклонила голову набок и что-то мягко проговорила.
Иврит? Или арабский?
Аделин моргнула, сделала шаг назад, затем выпрямилась и, собрав всю волю в кулак, выдохнула:
— Вы говорите по-французски?.. — с надеждой спросила она.
Женщина, что только что накинула ей платок, обернулась к мальчику, резко схватила его за рукав и чуть подтолкнула вперёд, бросив ему короткое — вероятно: ответь ей.
Мальчик сначала замер, будто не ожидал такой участи, но не выглядел испуганным. Он сглотнул, поднял глаза, выпрямился и на странной смеси французского и латыни неуверенно произнёс:
— Вы… э… вы… потерялись?
— Ох, слава богу… — с облегчением выдохнула Аделин и невольно шагнула вперёд.
— Да, я… я запуталась. Вы не могли бы… — она запнулась, потом, стараясь говорить медленно и чётко, добавила, — …проводить меня?
Мальчик чуть отпрянул от её неожиданного шага, но быстро взглянул на женщину. Та внимательно посмотрела на Аделин, о чём-то коротко сказала и одобрительно кивнула.
— Мы… — начал мальчик, снова глядя на Аделин, стараясь подобрать слова.
— Могу… поможем вам… моя мама… — он замялся, показывая рукой сначала на себя, затем на женщину.
Аделин кивнула, слабо улыбнувшись, и сделала приглашающий жест:
— Спасибо. Правда. Я… я тут совсем одна.
Мальчик на мгновение опустил глаза, будто стесняясь того, что с ним говорит взрослая девушка. Но почти сразу собрался, выпрямился, как это делают мальчики, когда чувствуют, что от них зависит хоть что-то важное.
Его мать — та, что накинула платок — чуть опустила подбородок в знак «идём» и развернулась к воротам. Вторая женщина, моложе, вероятно её сестра или невестка, шла чуть позади, поглядывая на Аделин сдержанно, но без враждебности.
Мальчик шагал рядом, чуть ближе, чем было принято — как это делают дети, не зная, насколько близко можно идти с чужестранкой. Он бросал на Аделин короткие любопытные взгляды, время от времени оборачиваясь на мать — проверяя, всё ли делает правильно.
Путь от ворот вёл по пыльной дороге, выложенной неровными каменными плитами. Мимо проходили люди — мужчины в тюрбанах и кафтанах, женщины в тёмных одеждах. При каждом встречном взгляде женщины слегка поправляли свои платки, пряча лбы и волосы.
Одна из них, не глядя, едва коснулась локтя Аделин, напоминая жестом: «Прячься».
Мальчик тут же повторил этот жест — двумя пальцами сжал воображаемую ткань у подбородка, будто показывая: «Натяни крепче».
У входа в город стояли двое стражников — крестоносцы в кольчугах и белых накидках с красными крестами, облокотившиеся на длинные копья. Они лениво осматривали редкий поток входящих. Пара торговцев с мулами, женщины с корзинами, пара детей… и вот — две иудейки, мальчик лет двенадцати и одна чужачка, выбивающаяся из этой картины, как пятно на ткани.
Аделин сразу почувствовала на себе взгляды. Она шла с опущенной головой, но знала — платок наспех наброшен, походка не такая, как у местных, кожа слишком светлая, одежда слишком инородная. Один из стражников выпрямился, взгляд упал на неё, и он резко скомандовал:
— Остановитесь! Назовитесь, мадам.
Она вздрогнула. Французский. Грубый, с непривычным акцентом, с отзвуками старой речи — но её родной язык. Сердце стукнуло сильнее.
— Аделин Леони Дюран, — произнесла она, стараясь говорить ровно, несмотря на дрожащие губы.
Стражник нахмурился, перевёл взгляд на женщину рядом с ней — ту, что укутала её в платок. Но та ничего не ответила, опустила глаза, лишь плотнее притянула ткань к лицу. Не её дело — говорить за чужую женщину, да ещё на языке, которого она не знает.
Мальчик, словно уловив опасную паузу, чуть шагнул вперёд.
— Она… с нами… — сказал он на ломаном французском. — Мы… мама… помогли…
Стражник перевёл взгляд на него, затем снова на Аделин. Солнце палило, пот стекал по лбу, и в этом полусне дневного жара явно не хотелось никому устраивать допрос.
— Дюран… — протянул он задумчиво, будто перебирая в памяти имена и лица. Фамилия будто бы была знакома. Или просто звучала по-французски.
— Из семьи паломников?
— Да, — быстро отозвалась Аделин, слишком резко, чтобы это прозвучало естественно. В голосе проскользнула сухость — как попытка замаскировать неуверенность.