— Ты слишком прямой, — сказала она. — Прям такой весь: “Служу Инквизиции!” Даже в халате, наверняка, стоишь по уставу.
— Я не в халате.
— Это комплимент, если что. Ты злишься красиво. Мне нравится!
Юный Даррэн растерялся – и замер. Она не боялась меня. А я не хотел пугать ее. Я забрал у нее коробку. Она позволила. Без сопротивления, но с видом, будто позволяет ради моего спасения. С королевским видом.
— Ты хочешь, чтобы я сделал вид, будто ничего не видел? — спросил я.
— Не-а.
— Тогда что?
Она подошла совсем близко. На носках — почти моего роста. Смотрела снизу вверх. И в этих глазах было… озорство, свобода, ясность. У меня тогда… У меня тогда сердце забилось быстрее.
— Я хочу, чтобы мы завтра встретились в библиотеке, – она приблизила свое лицо к моему и прошептала: – в Запретной секции! И ты отчитаешься, какую запрещенную книгу прочитал. Тогда мы будем квиты.
Юный Сайл рассмеялся. Я вспомнил – в то время я смеялся только рядом с ней. А сейчас я, настоящий, снова смеюсь. Потому что понимаю: в тот момент я попался. Не как офицер. А как человек.
Я обернулся. Кора — настоящая — стояла рядом. Щеки пылают. Но глаза блестят.
— Я правда так говорила?..
— Если верить тому, что начинает всплывать в памяти – ты и хуже говорила.
— А ты выглядел растеряннее.
Мы смотрели, как юный я уносил коробку, а она шагала за мной, болтая о свойствах магической лаванды и о том, почему Инквизиции срочно стоит пересмотреть протокол по безопасности.
Я никогда больше не встречал такой огонь. Такой уверенности — без агрессии. Такой смелости — без защиты.
Глава 8: Запах лаванды и стали
Эйла Вольмарис
Мир снова сместился.
Как будто нас — меня и его — взяли за запястья и мягко, но решительно вытянули из лаборатории. Тени ушли, холодный пол стал шероховатым, расшатанным. Воздух — пыльным. Открытым.
Запах лаванды уступил место жареной муке, специям, копоти, мокрой ткани.
Базар. Я узнала его сразу. Центр Лейвара, неутихающий шум, прилавки, свисающие полосы ткани, крики торговцев. Место, где все было живым, и все — немного опасным.
Девушка испуганно озиралась. Это была я. Лет пятнадцати, наверное – уже после библиотеки и лаборатории, позже. В темно-серой тунике, со спутанными волосами, с рюкзаком за плечами, из которого торчали обрывки сухих листьев и блокнот.
Я вспомнила этот день. Я тогда убежала из-под надзора брата. Родители наказали ему следить, а он зачитался – и уснул. Было уже довольно поздно, я проскользнула между стражниками – те о чем-то переговаривались и не заметили невысокую худенькую девчонку. Я шла на базар – слышала об этом месте от учителей. Хотела найти что-то конкретное — редкий компонент, который мне нужен был для одного дурацкого эксперимента. Сама убежала. Сама полезла. Сама нарвалась на неприятности.
Я вспомнила тех двоих. Один — в поношенном кожаном жилете, другой — с кольцом на пальце, он еще крутил его туда-сюда. Они спорили, громко, будто не обо мне — а потом внезапно схватили меня за локоть.
— Хороший товар, — прошипел один. — Девчонка с белыми волосами. И без охраны.
— Без сопровождения — значит, ничья, — добавил второй.
Я пыталась вырваться. Кричала. Это я тоже вспомнила. Мне тогда стало очень страшно. Но вокруг — никто не вмешивался. Базар гудел, как всегда, и казалось, будто на меня просто не смотрят. Хорошие девочки по ночам не лазают по базарным лавкам.
Страх был… липким. Он полз, замораживая внутренности. Я тогда поняла, насколько хрупка. Что все, чему училась — ничего не значит, если ты – пятнадцатилетняя девчушка, одна, на темном базаре – а двое мужчин спорят, сколько за тебя дадут на черном рынке.
И именно в тот момент, когда я почти попрощалась со свободой (а, возможно, и с жизнью), раздался чужой голос. Резкий. Звонкий. Слишком уверенный для этого места.
— Отпустили ее.
Я обернулась — и увидела его. Сайла. Молодой. Форма темная, идеальная посадка. Эмблема на плече. Меч — за спиной. Он двигался не быстро — точно. Как тот, кто не сомневается. Он уже тогда был таким…
Один из мужчин что-то сказал, хотел оспорить, но Даррэн уже оказался рядом. Уверенно, бесшумно, сдержанно. Он встал между мной и ими. Не глядя на меня — только на них.
И в его лице не было ярости. Только абсолютная непоколебимость.