В голове промелькнула мысль об еще одной оглушающей правде, той, что я ношу как самую тяжелую гирю на шее. Истине, которая может стать последней каплей пред тем, как безвозвратно разрушить последнюю связь между мной и Дюбуа.
— И что ты хочешь, чтобы я сделал с этой информацией, Аля? — Эрик изменился, точно разметавшая его в щепки реальность вырвала с корнем его последнее милосердие. — Поблагодарил тебя за честность? Пожалел твоего отца? Понял и простил? Он пытал меня до полусмерти…
Я не находила слов, чтобы ответить. Вся моя решимость, все мужество, которое потребовалось, чтобы начать этот разговор, утекли вместе со слезами.
Дюбуа шагнул вперед, но не ко мне, к выходу. Его всегда уверенная походка сделалась шаткой.
— Мне нужно все обдумать. Пожалуйста, вызови такси и поезжай домой. Как доберешься, дай знать… — Слегка наклонившись, Эрик забрал шкатулку с бортика ванной, прижав улику к боку.
Дверь открылась и закрылась за ним с тихим щелчком. Я осталась одна посреди комнаты, где в раковине все еще лежали осколки зеркала, отражавшие в себе тысячи искаженных, разбитых миров. И в каждом из них красовалось лицо дочери предателя, которая только что уничтожила единственное, что для нее по-настоящему было бесценно.
Глава 20
Призрак
Мария Дюбуа
Я выбежал в длинный коридор из комнаты, не оглядываясь. Внутри зияла оглушающая пустота, грозящая разверзнуться в черную дыру, из которой уже никогда не вырваться.
Шкатулка матери пекла руку и казалась слишком тяжелой из-за веса тайн, которые в ней хранились годами, и словно тормозила меня, не позволяя далеко уйти от Белроуз. Но я не просто так сбежал от Альмы, ее искренность подбила во мне выстраиваемую десятилетием конструкцию из стальной невозмутимости и умения в нужный момент становиться холодным и бездушным, выключая в себе эмоции и оставляя только разум.
Двигаясь к лестнице, я не видел стен и не слышал собственных шагов. А самое ужасное, что в совсем недавно оттаявшем сердце начали кристаллизоваться пророненные Альмой слова: «Я — дочь предателя», «Мария Дюбуа не погибла в "Фантоме''», «Адриан Флоран — твой брат и он жаждет отмщения», вновь превращая его в лед.
Остановившись возле окна, я уперся ладонью в прохладное стекло, чтобы восстановить сбившееся дыхание и грохочущий в висках пульс. За стеклом клубился вечерний туман, размывая очертания сада. Но почему-то думалось, что засохшие растения теперь поглощает распространяющаяся по ним гниль, убивая последние цветы, имеющие право на жизнь. Сад не просто увядал, он безвозвратно погибал, как сгнило во мне последнее, что поддерживало силу духа.
Все, кого я впустил в сердце, меня так или иначе призирали. Мать — за отнятую возможность освободиться от Флорана старшего, Адриан — за факт моего рождения и братскую ревность, усиленную противостоянием наших отцов, а Альма… Черт, наверное, она думала, что я ее ненавижу. Но я скорее не выносил себя.
Ведь только я был виноват в том, что девушка закрылась. После трагедии я ни разу не написал ей, не навестил в приюте, когда умер ее ублюдок — отец, специально отдалялся: понимая, что такой как я — разбитый в душе и изуродованный снаружи, ей не нужен. Эгоистично сделал вывод за нас двоих, не задумываясь, что маленькая девочка, брошенная в неизвестности, так же сильно нуждалась в поддержке, как и я. Длительно воспитывал в себе силу духа, чтобы перестать тяжело реагировать на общественные вздохи по моим шрамам, забыв про Белроуз, сам создал вокруг себя образ хладнокровного, жесткого богача, который ее и оттолкнул.
Проснувшаяся совесть требовала вернуться к Альме, упасть на колени и молить о прощении за мою самовлюбленность. Но ее признание нанесло неизгладимый урон, и я должен был побыть один — наедине с письмом матери, а уже после искать Алю. Мне нужно было время. Совсем немного. Всего одна ночь тишины, которая поможет собрать мысли воедино и залатать вскрывшиеся в груди раны.
Я спустился вниз, направляясь на кухню. Не за едой, мне нужно было выпить виски, чтобы прогнать его терпкостью дрожь из тела.
Зайдя в комнату, хлопком включил свет. Поставил шкатулку на стол и побрел к стойке с дорогим алкоголем, располагавшейся недалеко от холодильника. Конечно, можно было спуститься в винный погреб отца, но я с детства ненавидел подвалы. Их низкий потолок и сырые каменные стены вызывали клаустрофобию.
Взяв бутылку и бокал, я вернулся к столу. Руки чесались вскрыть мамину шкатулку, но храбрости не хватало. Поэтому я сначала сел на стул и плеснул себе виски. Золотистая жидкость обожгла горло, разливаясь по телу неровным, согревающим огнем. Первый глоток не принес облегчения, лишь обострил ощущение пустоты внутри. Я медленно выдохнул, отставил бокал и потянулся к шкатулке.